Глава 1 из 1 · »EIN RIND WIRD GESCHLAGEN«
«РЕБЁНКА БЬЮТ»
ВКЛАД В ИЗУЧЕНИЕ ПРОИСХОЖДЕНИЯ СЕКСУАЛЬНЫХ ИЗВРАЩЕНИЙ
Фантазию «ребёнка бьют» на удивление часто признают за собой люди, которые обратились к психоанализу из-за истерии или невроза навязчивых состояний (навязчивые мысли и действия, от которых трудно избавиться). Весьма вероятно, что у других она встречается ещё чаще — у тех, кого к такому решению не подтолкнуло явное заболевание.
С этой фантазией связаны приятные чувства. Из-за них её бесчисленное множество раз воспроизводили или до сих пор воспроизводят. На пике воображаемой ситуации почти всегда наступает онанистическое удовлетворение (то есть разрядка через стимуляцию гениталий). Сначала это происходит по воле человека, но позже — уже с навязчивым характером, против его сопротивления.
Признаются в этой фантазии только неохотно. Воспоминание о её первом появлении неясное. Аналитическая работа с этим материалом встречает однозначное сопротивление. Стыд и чувство вины при этом, пожалуй, сильнее, чем при похожих сообщениях о вспоминаемом начале сексуальной жизни.
В конце концов удаётся установить, что первые фантазии такого рода лелеяли очень рано — наверняка до школы, уже на пятом и шестом году жизни. Если ребёнок в школе видел, как учитель бьёт других детей, это переживание снова вызывало фантазии, если они уже угасли, усиливало их, если они ещё держались, и заметно меняло их содержание. С этого момента били «неопределённо много» детей. Влияние школы было настолько явным, что соответствующие пациенты сначала пытались объяснить свои фантазии о битье исключительно этими школьными впечатлениями — после шестого года. Однако это никогда не подтверждалось: фантазии были у них и раньше.
Если в старших классах битьё детей прекращалось, его влияние с лихвой заменялось чтением, которое вскоре приобретало значение. В окружении моих пациентов это почти всегда были одни и те же доступные детям книги, из содержания которых фантазии о битье черпали новые импульсы: так называемая «Bibliothèque rose» (популярная в XIX веке французская серия детских книг), «Хижина дяди Тома» и тому подобное. В соревновании с этими сочинениями собственная фантазия ребёнка начинала изобретать множество ситуаций и порядков, в которых детей за их дурное поведение и шалости бьют или иначе наказывают и порют.
Поскольку фантазия «ребёнка бьют» регулярно была связана с сильным удовольствием и заканчивалась актом приятного аутоэротического удовлетворения (удовольствие от собственного тела), можно было бы ожидать, что и наблюдение за тем, как в школе бьют другого ребёнка, станет источником похожего наслаждения. Однако этого никогда не было. Сопереживание реальным сценам битья в школе вызывало у наблюдающего ребёнка своеобразное возбуждённое, вероятно смешанное, чувство, в котором большая доля принадлежала отвержению. В некоторых случаях реальное переживание сцен битья ощущалось как невыносимое. Впрочем, и в утончённых фантазиях более поздних лет сохранялось условие, что наказанным детям не причиняют серьёзного вреда.
»EIN RIND WIRD GESCHLAGEN«
BEITRAG ZUR KENNTNIS DER ENTSTEHUNG SEXUELLER PER VERSIONEN
Die Phantasievorstellung: "ein Kind wird geschlagen" wird mit überraschender Häufigkeit von Personen eingestanden, die wegen einer Hysterie oder einer Zwangsneurose die analytische Behandlung aufgesucht haben. Es ist recht wahrscheinlich, daß sie noch öfter bei anderen vorkommt, die nicht durch manifeste Erkrankung zu diesem Entschluß genötigt worden sind.
An diese Phantasie sind Lustgefühle geknüpft, wegen welcher sie ungezählte Male reproduziert worden ist oder noch immer reproduziert wird. Auf der Höhe der vorgestellten Situation setzt sich fast regelmäßig eine onanistische Befriedigung (an den Genitalien also) durch, anfangs mit Willen der Person, aber ebenso später hin mit Zwangscharakter gegen ihr Widerstreben.
Das Eingeständnis dieser Phantasie erfolgt nur zögernd, die Erinnerung an ihr erstes Auftreten ist unsicher, der analytischen Behandlung des Gegenstandes tritt ein unzweideutiger Widerstand entgegen, Schämen und Schuldbewußtsein regen sich hiebei vielleicht kräftiger als bei ähnlichen Mitteilungen über die erinnerten Anfänge des Sexuallebens.
Es läßt sich endlich feststellen, daß die ersten Phantasien dieser Art sehr frühzeitig gepflegt worden sind, gewiß vor dem Schulbesuch, schon im fünften und sechsten Jahr. Wenn das Kind in der Schule mitangesehen hat, wie andere Kinder vom Lehrer geschlagen wurden, so hat dies Erleben die Phantasien wieder hervorgerufen, wenn sie eingeschlafen waren, hat sie verstärkt, wenn sie noch bestanden,% und ihren Inhalt in merklicher Weise modifiziert. Es wurden von da an "unbestimmt viele" Kinder geschlagen. Der Einfluß der Schule war so deutlich, daß die betreffenden Patienten zunächst versucht waren, ihre Schlagephantasien ausschließlich auf diese Eindrücke der Schulzeit, nach dem sechsten Jahr, zurückzuführen. Allein dies ließ sich niemals halten; sie waren schon vorher vorhanden gewesen.
Hörte das Schlagen der Kinder in höheren Schulklassen auf, so wurde dessen Einfluß durch die Einwirkung der bald zu Bedeutung kommenden Lektüre mehr als nur ersetzt. In dem Milieu meiner Patienten waren es fast immer die nämlichen, der Jugend zugänglichen Bücher, aus deren Inhalt sich die Schlagephantasien neue Anregungen holten : die sogenannte Bibliothèque rose, Onkel Toms Hütte und dergleichen. Im Wetteifer mit diesen Dichtungen begann die eigene Phantasietätigkeit des Kindes, einen Reichtum von Situationen und Institutionen zu erfinden, in denen Kinder wegen ihrer Schlimmheit und ihrer Unarten geschlagen oder in anderer Weise bestraft und gezüchtigt werden.
Da die Phantasievorstellung, ein Kind wird geschlagen, regelmäßig mit hoher Lust besetzt war und in einen Akt lustvoller autoerotischer Befriedigung auslief, könnte man erwarten, daß auch das Zuschauen, wie ein anderes Kind in der Schule geschlagen wurde, eine Quelle ähnlichen Genusses gewesen sei. Allein dies war nie der Fall. Das Miterleben realer Schlageszenen in der Schule rief beim zuschauenden Kinde ein eigentümlich aufgeregtes, wahrscheinlich gemischtes, Gefühl hervor, an dem die Ablehnung einen großen Anteil hatte. In einigen Fällen wurde das reale Erleben der Schlageszenen als unerträglich empfunden Übrigens wurde auch in den raffinierten Phantasien späterer Jahre an der Bedingung festgehalten, daß den gezüchtigten Kindern kein ernsthafter Schaden zugefügt werde.
Приходилось задаваться вопросом: как связан смысл фантазий о битье с той ролью, которую играли реальные телесные наказания в домашнем воспитании ребёнка? Самое очевидное предположение — что здесь обнаружится обратная зависимость — из-за односторонности материала доказать не удалось. Люди, давшие материал для этих анализов, в детстве очень редко подвергались побоям; во всяком случае, их не воспитывали с помощью розог. Каждый из этих детей, конечно, всё же когда-нибудь чувствовал на себе превосходящую телесную силу родителей или воспитателей; а что ни в одной детской не обходилось без драк между самими детьми, не требует особого упоминания.
Об этих ранних и простых фантазиях, которые явно не указывали на влияние школьных впечатлений или сцен из прочитанного, исследование хотело бы узнать больше. Кем был ребёнок, которого били? Самим фантазирующим или чужим? Это всегда был один и тот же ребёнок или всякий раз другой? Кто бил ребёнка? Взрослый? И кто именно? Или ребёнок фантазировал, что сам бьёт другого? На все эти вопросы не приходило проясняющего ответа — всегда только один робкий ответ: «Больше ничего не знаю; ребёнка бьют».
Расспросы о поле избиваемого ребёнка имели больше успеха, но тоже не принесли понимания. Иногда отвечали: «Всегда только мальчиков», или: «Только девочек»; чаще говорили: «Не знаю», или: «Это безразлично». То, что было важно спрашивающему, — постоянная связь между полом фантазирующего и полом избиваемого ребёнка, — так и не обнаруживалось. Изредка всплывала ещё одна характерная деталь из содержания фантазии: маленького ребёнка бьют по голому заду.
При таких обстоятельствах поначалу нельзя было даже решить, назвать ли удовольствие, связанное с фантазией о битье, садистским или мазохистским.
Man mußte die Frage aufwerfen, welche Beziehung zwischen der Bedeutung der Schlagephantasien und der Rolle bestehen möge, die reale körperliche Züchtigungen in der häuslichen Erziehung des Kindes gespielt hätten. Die nächstliegende Vermutung, es werde sich hiebei eine umgekehrte Relation ergeben, ließ sich infolge der Einseitigkeit des Materials nicht erweisen. Die Personen, die den Stoff für diese Analysen hergaben, waren in ihrer Kindheit sehr selten geschlagen, waren jedenfalls nicht mit Hilfe von Prügeln erzogen worden. Jedes dieser Kinder hatte natürlich doch irgendeinmal die überlegene Körper kraft seiner Eltern oder Erzieher zu spüren bekommen; daß es an Schlägereien zwischen den Kindern selbst in keiner Kinderstube gefehlt, bedarf keiner ausdrücklichen Hervorhebung.
Bei jenen frühzeitigen und simplen Phantasien, die nicht offenkundig auf den Einfluß von Schuleindrücken oder Szenen aus der Lektüre hinwiesen, wollte die Forschung gern mehr erfahren. Wer war das geschlagene Kind? Das phantasierende selbst oder ein fremdes? War es immer dasselbe Kind oder beliebig oft ein anderes? Wer war es, der das Kind schlug? Ein Erwachsener? Und wer dann? Öder phantasierte das Kind, daß es selbst ein anderes schlüge? Auf alle diese Fragen kam keine aufklärende Auskunft, immer nur die eine scheue Antwort: Ich weiß nichts mehr darüber; ein Kind wird geschlagen.
Erkundigungen nach dem Geschlecht des geschlagenen Kindes hatten mehr Erfolg, brachten aber auch kein Verständnis. Manchmal wurde geantwortet: Immer nur Buben,, oder: Nur Mädel; öfter hieß es: Das weiß ich nicht, oder: Das ist gleichgültig. Das, worauf es dem Fragenden ankam, eine konstante Beziehung zwischen dem Geschlecht des phantasierenden und dem des geschlagenen Kindes, stellte sich niemals heraus. Gelegentlich einmal kam noch ein charakteristisches Detail aus dem Inhalt der Phantasie zum Vorschein: Das kleine Kind wird auf den nackten Popo geschlagen.
Unter diesen Umständen konnte man vorerst nicht einmal entscheiden, ob die an der Schlagephantasie haftende Lust als eine sadistische oder als eine masochistische zu bezeichnen sei.
II
Как нам сегодня понятно, такую фантазию — она может впервые появиться в раннем детстве, порой по случайному поводу, и закрепиться как способ аутоэротического удовлетворения (удовольствие без партнёра, из самого себя) — можно объяснить только так: здесь перед нами первичная черта извращения. Одна из составляющих сексуальной функции обогнала остальные в развитии. Она преждевременно стала самостоятельной, зафиксировалась и тем самым выпала из дальнейшего развития. А это, в свою очередь, говорит об особой, ненормальной конституции человека. Мы знаем, что такое инфантильное извращение не обязано оставаться на всю жизнь. Позже оно может подвергнуться вытеснению, быть заменено реактивным образованием (защитной чертой характера, возникшей в ответ на влечение) или превратиться через сублимацию (переключение влечения на социально приемлемую цель). (Возможно, впрочем, что сублимация возникает из особого процесса, которому как раз вытеснение и мешает.) Но если эти процессы не наступают, извращение сохраняется и в зрелой жизни. И там, где у взрослого мы находим сексуальное отклонение — извращение, фетишизм, инверсию (влечение к своему полу), — мы вправе ожидать, что анамнестическое исследование (расспрос о прошлом) выявит такое закрепившееся событие детства. Более того, задолго до эпохи психоанализа такие наблюдатели, как Бине, умели сводить странные сексуальные отклонения зрелого возраста к подобным впечатлениям — причём именно из детских лет, с пяти или шести. Правда, тут мы наталкивались на границу нашего понимания: у этих закрепляющих впечатлений не было никакой травматической силы, они были по большей части банальны и других людей не возбуждали. Нельзя было сказать, почему сексуальное влечение зафиксировалось именно на них. Но их значение можно было искать в том, что они дали преждевременной и готовой сорваться сексуальной составляющей — пусть и случайный — повод закрепиться. И следовало быть готовым к тому, что цепь причинной связи где-то найдёт временный конец. Как раз врождённая конституция, казалось, отвечала всем требованиям такой точки остановки.
Если рано оторвавшаяся сексуальная составляющая — садистическая, то на основе знаний, полученных в других случаях, мы ожидаем, что её последующее вытеснение создаст предрасположенность к неврозу навязчивости. Нельзя сказать, что результат исследования противоречит этому ожиданию. Среди шести случаев, на подробном изучении которых построено это небольшое сообщение (четыре женщины, двое мужчин), были случаи невроза навязчивости: один тяжелейший, разрушающий жизнь, и один средней тяжести, хорошо поддающийся воздействию; а также третий, у которого имелись по крайней мере отдельные отчётливые черты невроза навязчивости. Четвёртый случай был, правда, чистой истерией с болями и торможениями, а пятый — он обратился к анализу лишь из-за нерешительности в жизни — грубая клиническая диагностика вообще не классифицировала бы или отмахнулась бы от него как от «психастении». В этой статистике не стоит видеть разочарования. Во-первых, мы знаем, что не всякая предрасположенность обязана развиться в заболевание. Во-вторых, нам достаточно объяснить то, что есть; а от задачи объяснять, почему что-то не возникло, мы в общем вправе уклониться.
II
Die Auffassung einer solchen, im frühen Kindesalter vielleicht bei zufalligen Anlässen auftauchenden, und zur autoerotischen Befriedigung festgehaltenen Phantasie kann nach unseren bisherigen Einsichten nur lauten, daß es sich hiebei um einen primären Zug von Perversion handle. Eine der Komponenten der Sexualfunktion sei den anderen in der Entwicklung vorangeeilt, habe sich vorzeitig selbständig gemacht, sich fixiert und dadurch den späteren Entwicklungsvorgängen entzogen, damit aber ein Zeugnis für eine besondere, anormale Konstitution der Person gegeben. Wi r wissen, daß eine solche infantile Perversion nicht fürs Leben zu verbleiben braucht, sie kann noch später der Verdrängung verfallen, durch eine Reaktionsbildung ersetzt oder durch eine Sublimierung umgewandelt werden. (Vielleicht ist es aber so, daß die Sublimierung aus einem besonderen Prozeß hervorgeht, welcher durch die Verdrängung hintangehalten würde.) Wenn aber diese Vorgänge ausbleiben, dann erhält sich die Perversion im reifen Leben, und wo wir beim Erwachsenen eine sexuelle Abirrung — Per version, Fetischismus, Inversion — vorfinden, da erwarten wir mit Recht, ein solches fixierendes Ereignis der Kinderzeit durch anamnestische Erforschung aufzudecken. Ja lange vor der Zeit der Psychoanalyse haben Beobachter wie Binet die sonderbaren sexuellen Abirrungen der Reifezeit auf solche Eindrücke, gerade der nämlichen Kinder jähre von fünf oder sechs an, zurückführen können. Man warhiebei allerdings auf eine Schranke unseres Verständnisses gestoßen, denn den fixierenden Eindrücken fehlte jede traumatische Kraft, sie waren zumeist banal und für andere Individuen nicht aufregend; man konnte nicht sagen, warum sich das Sexualstreben gerade an sie fixiert hatte. Aber man konnte ihre Bedeutung darin suchen, daß sie eben der voreiligen und sprungbereiten Sexualkomponente den, wenn auch zufalligen, Anlaß zur Anheftung geboten hatten, und man mußte ja darauf vorbereitet sein, daß die Kette der Kausal Verknüpfung irgendwo ein vorläufiges Ende finden werde. Gerade die mitgebrachte Konstitution schien allen Anforderungen an einen solchen Haltepunkt zu entsprechen.
Wenn die frühzeitig losgerissene Sexualkomponente die sadistische ist, so bilden wir auf Grund anderswo gewonnener Einsicht die Erwartung, daß durch spätere Verdrängung derselben eine Disposition zur Zwangsneurose geschaffen werde. Man kann nicht sagen, daß dieser Erwartung durch das Ergebnis der Untersuchung widersprochen wird. Unter den sechs Fällen, auf deren eingehendem Studium diese kleine Mitteilung aufgebaut ist (vier Frauen, zwei Männer) befanden sich Fälle von Zwangsneurose, ein allerschwerster, lebenszerstörender, und ein m ittelschwerer, der Beeinflussung gut zugänglicher, ferner ein dritter, der wenigstens einzelne deutliche Züge der Zwangsneurose aufwies. Ein vierter Fall war freilich eine glatte Hysterie mit Schmerzen und Hemmungen, und ein fünfter, der die Analyse bloß wegen Unschlüssigkeiten im Leben aufsuchte, wäre von grober klinischer Diagnostik überhaupt nicht klassifiziert oder als "Psychasthenie" abgetan worden. Man darf in dieser Statistik keine Enttäuschung erblicken, denn erstens wissen wir, daß nicht jegliche Disposition sich zur Affektion weiter entwickeln muß, und zweitens darf es uns genügen zu erklären, was vorhanden ist, und dürfen wir uns der Aufgabe, auch verstehen zu lassen, warum etwas nicht zustande gekommen ist, im allgemeinen entziehen.
На этом наши сегодняшние знания о фантазиях о побоях (сцены, где ребёнка бьют) позволяют нам проникнуть в их понимание — и не дальше. Правда, у анализирующего врача возникает предчувствие, что проблема на этом не решена. Ему приходится признать, что эти фантазии чаще всего остаются в стороне от остального содержания невроза и не занимают должного места в его структуре. Но, как я знаю по собственному опыту, такие впечатления обычно охотно обходят стороной.
III
Строго говоря — а почему бы не понимать это настолько строго, насколько возможно? — признания «правильного психоанализа» заслуживает только та аналитическая работа, которой удалось устранить амнезию (провал в памяти). Эта амнезия скрывает от взрослого знание его детской жизни с самого начала — то есть примерно со второго по пятый год. Среди аналитиков об этом нельзя сказать достаточно громко и повторять достаточно часто. Мотивы, по которым люди пренебрегают этим напоминанием, понятны. Хочется получить пригодные результаты быстрее и с меньшими усилиями. Но сегодня теоретическое понимание для каждого из нас всё же несравненно важнее, чем терапевтический успех. А кто пренебрегает анализом детства, тот неизбежно впадёт в самые тяжёлые заблуждения. Такое подчёркивание важности самых ранних переживаний вовсе не означает недооценку влияния более поздних. Но более поздние жизненные впечатления в анализе звучат из уст пациента достаточно громко — а за права детства голос должен поднять именно врач.
Детский возраст между двумя и четырьмя или пятью годами — это время, когда врождённые либидинозные факторы (связанные с влечением) впервые пробуждаются переживаниями и привязываются к определённым комплексам. Рассматриваемые здесь фантазии о побоях появляются только в конце этого периода или после него. Так что вполне возможно: у них есть своя предыстория, они проходят через развитие и представляют собой итоговый результат, а не первое проявление.
Это предположение подтверждается анализом. Последовательное его применение показывает, что у фантазий о побоях совсем непростая история развития. В её ходе большая часть в них меняется не один раз: их отношение к фантазирующему человеку, их объект, содержание и значение.
Чтобы легче проследить эти превращения в фантазиях о побоях, я позволю себе теперь ограничить свои описания женскими персонами. Они и так составляют большинство моего материала (четыре против двух). К фантазиям о побоях у мужчин, кроме того, примыкает другая тема, которую я в этом сообщении хочу оставить в стороне. При этом я постараюсь схематизировать не больше, чем неизбежно для изображения средней, типичной картины. Пусть дальнейшее наблюдение и обнаружит большее разнообразие отношений — я всё же уверен, что ухватил типичный случай, и притом не редкий.
So weit und nicht weiter würden uns unsere gegenwärtigen Einsichten ins Verständnis der Schlagephantasien eindringen lassen. Eine Ahnung, daß das Problem hiemit nicht erledigt ist, regt sich allerdings beim analysierenden Arzte, wenn er sich eingestehen muß, daß diese Phantasien meist abseits vom übrigen Inhalt der Neurose bleiben und keinen rechten Platz in deren Gefüge einnehmen; aber man pflegt, wie ich aus eigener Erfahrung weiß, über solche Eindrücke gern hinwegzugehen.
III
Streng genommen — und warum sollte man dies nicht so streng als möglich nehmen? — verdient die Anerkennung als korrekte Psychoanalyse nur die analytische Bemühung, der es gelungen ist, die Amnesie zu beheben, welche dem Erwachsenen die Kenntnis seines Kinderlebens vom Anfang an (das heißt etwa vom zweiten bis zum fünften Jahr) verhüllt. Man kann das unter Analytikern nicht laut genug sagen und nicht oft genug wiederholen. Die Motive, sich über diese Mahnung hinwegzusetzen, sind ja begreiflich. Man möchte brauchbare Erfolge in kürzerer Zeit und mit geringerer Mühe erzielen. Aber gegenwärtig ist die theoretische Erkenntnis noch ungleich wichtiger für jeden von uns als der therapeutische Erfolg, und wer die Kindheitsanalyse vernachlässigt, muß notwendig den folgenschwersten Irrtümern verfallen. Eine Unterschätzung des Einflusses späterer Erlebnisse wird durch diese Betonung der Wichtigkeit der frühesten nicht bedingt; aber die späteren Lebenseindrücke sprechen in der Analyse laut genug durch den Mund des Kranken, für das Anrecht der Kindheit muß erst der Arzt die Stimme erheben.
Die Kinderzeit zwischen zwei und vier oder fünf Jahren ist diejenige, in welcher die mitgebrachten libidinösen Faktoren von den Erlebnissen zuerst geweckt und an gewisse Komplexe gebunden werden. Die hier behandelten Schlagephantasien zeigen sich erst zu Ende oder nach Ablauf dieser Zeit. Es könnte also wohl sein, daß sie eine Vorgeschichte haben, eine Entwicklung durchmachen, einem Endausgang, nicht einer Anfangsäußerung entsprechen.
Diese Vermutung wird durch die Analyse bestätigt. Die konsequente Anwendung derselben lehrt, daß die Schbgephantasien eine gar nicht einfache Entwicklungsgeschichte haben, in deren Verlauf sich das meiste an ihnen mehr als einmal ändert: ihre Beziehung zur phantasierenden Person, ihr Objekt, Inhalt und ihre Bedeutung.
Zur leichteren Verfolgung dieser Wandlungen in den Schlagephantasien werde ich mir nun gestatten, meine Beschreibungen auf die weiblichen Personen einzuschränken, die ohnedies (vier gegen zwei) die Mehrheit meines Materials ausmachen. An die Schlagephantasien der Männer, knüpft außerdem ein anderes Thema an, das ich in dieser Mitteilung beiseite lassen will. Ich werde mich dabei bemühen, nicht mehr zu schematisieren, als zur Darstellung eines durchschnittlichen Sachverhaltes unvermeidlich ist. Mag dann weitere Beobachtung auch eine größere Mannigfaltigkeit der Verhältnisse ergeben, so bin ich doch sicher, ein typisches Vorkommnis, und zwar nicht von seltener Art, erfaßt zu haben.
Первая фаза фантазий о побоях у девочек, значит, должна относиться к очень раннему детству. Кое-что в них странным образом остаётся неопределённым, как будто это неважно. Скудные сведения, которые пациенты сообщают при первом рассказе: «Ребёнка бьют», — для этой фантазии выглядят оправданными. Но другое можно определить с уверенностью, и всегда в одном и том же смысле. А именно: ребёнок, которого бьют, — это никогда не сам фантазирующий ребёнок, а всегда другой, чаще всего брат или сестра, если они есть. Поскольку это может быть и брат, и сестра, здесь не может сложиться постоянного соотношения между полом фантазирующего ребёнка и полом ребёнка, которого бьют.
Значит, эта фантазия точно не мазохистская (мазохизм — удовольствие от собственного страдания). Её хочется назвать садистской (садизм — удовольствие от чужого страдания), но нельзя упускать из виду, что фантазирующий ребёнок сам тоже никогда не бывает тем, кто бьёт. Кто на самом деле бьёт, сначала остаётся неясным. Можно установить только одно: не другой ребёнок, а взрослый. Этот неопределённый взрослый позже становится ясно и однозначно узнаваем как отец (девочки).
Значит, эту первую фазу фантазии о побоях полностью передаёт фраза: «Отец бьёт ребёнка». Я выдам многое из того содержания, которое покажу позже, если вместо этого скажу: «Отец бьёт того ребёнка, который мне ненавистен». Впрочем, можно заколебаться, стоит ли уже этой предварительной ступени позднейшей фантазии о побоях приписывать характер «фантазии». Может быть, речь скорее о воспоминаниях о таких событиях, которые человек видел, о желаниях, которые возникали при разных поводах, но эти сомнения не важны.
Между этой первой и следующей фазой произошли большие превращения. Тот, кто бьёт, остался тем же — отцом, но ребёнок, которого бьют, стал другим: это всегда сам фантазирующий ребёнок. Фантазия в высокой степени окрашена удовольствием и наполнилась значимым содержанием, происхождение которого займёт нас позже. Её текст теперь такой: «Меня бьёт отец». Она несомненно мазохистская по характеру.
Эта вторая фаза — самая важная и самая чреватая последствиями из всех. Но в известном смысле о ней можно сказать, что она никогда не имела реального существования. Она ни в одном случае не вспоминается, она никогда не доходила до сознания. Это конструкция анализа, но от этого не менее необходимая.
Die erste Phase der Schlagephantasien bei Mädchen also muß einer sehr frühen Kinderzeit angehören. Einiges an ihnen bleibt in merkwürdiger Weise unbestimmbar, als ob es gleichgültig wäre. Die kärgliche Auskunft, die man von den Patienten bei der ersten Mitteilung erhalten hat: Ein Kind wird geschlagen, erscheint für diese Phantasie gerechtfertigt. Allein anderes ist mit Sicherheit bestimmbar und dann allemal im gleichen Sinne. Das geschlagene Kind ist nämlich nie das phantasierende, regelmäßig ein anderes Kind, zumeist ein Geschwisterchen, wo ein solches vorhanden ist. Da dies Bruder oder Schwester sein kann, kann sich hier auch keine konstante Beziehung zwischen dem Geschlecht des phantasierenden und dem des geschlagenen Kindes ergeben.
Die Phantasie ist also sicherlich keine masochistische; man möchte sie sadistisch nennen, allein man darf nicht außer acht lassen, daß das phantasierende Kind auch niemals selbst das schlagende ist. Wer in Wirklichkeit die schlagende Person ist, bleibt zunächst unklar. Es läßt sich nur feststellen: kein anderes Kind, sondern ein Erwachsener. Diese unbestimmte erwachsene Person wird dann späterhin klar und eindeutig als der Vate r (des Mädchens) kenntlich.
Diese erste Phase der Schlagephantasie wird also voll wiedergegeben durch den Satz: De r Vate r schläg t das Kind . Ich verrate viel von dem später aufzuzeigenden Inhalt, wenn ich anstatt dessen sage: Der Vater schlägt das mi r verhaßt e Kind. Man kann übrigens schwankend werden, ob man dieser Vorstufe der späteren Schlagephantasie auch schon den Charakter einer "Phantasie" zuerkennen soll. Es handelt sich vielleicht eher um Erinnerungen an solche Vorgänge, die man mitangesehen hat, an Wünsche, die bei verschiedenen Anlässen aufgetreten sind, aber diese Zweifel haben keine Wichtigkeit.
Zwischen dieser ersten und der nächsten Phase haben sich große Umwandlungen vollzogen. Die schlagende Person ist zwar die nämliche, die des Vaters, geblieben, aber das geschlagene Kind ist ein anderes geworden, es ist regelmäßig die des phantasierenden Kindes selbst, die Phantasie ist in hohem Grade lustbetont und hat sich mit einem bedeutsamen Inhalt erfüllt, dessen Ableitung uns später beschäftigen wird. Ihr Wortlaut ist jetzt also: Ic h werd e vo m Vate r geschlagen . Sie hat unzweifelhaft masochistischen Charakter.
Diese zweite Phase ist die wichtigste und folgenschwerste von allen. Aber man kann in gewissem Sinne von ihr sagen, sie habe niemals eine reale Existenz gehabt. Sie wird in keinem Falle erinnert, sie hat es nie zum Bewußtwerden gebracht. Sie ist eine Konstruktion der Analyse, aber darum nicht minder eine Notwendigkeit.
Третья фаза снова похожа на первую. У неё тот же текст, который пациентка сообщает в начале. Тот, кто бьёт, — никогда не отец. Либо, как в первой фазе, он остаётся неопределённым, либо его типично замещает человек, представляющий отца (учитель). Сам фантазирующий ребёнок больше не появляется в фантазии о побоях. При настойчивых расспросах пациенты говорят только: «Я, наверное, смотрю». Вместо одного ребёнка, которого бьют, теперь чаще всего присутствует много детей. Преимущественно (в фантазиях девочек) это мальчики, которых бьют, но тоже не известные лично. Исходная простая и однообразная ситуация «меня бьют» может претерпевать самые разные изменения и украшения, а сами побои могут заменяться наказаниями и унижениями другого рода. Но существенная черта, которая отличает даже самые простые фантазии этой фазы от фантазий первой и которая связывает её со средней фазой, такова: теперь фантазия несёт в себе сильное, однозначно сексуальное возбуждение и тем самым даёт онанистическое удовлетворение (удовольствие от самоудовлетворения). Но именно это и загадочно: каким путём эта теперь уже садистская фантазия — что бьют чужих и незнакомых мальчиков — стала с этого момента постоянным достоянием либидинозного стремления (влечения, связанного с сексуальным желанием) маленькой девочки?
Мы также не скрываем от себя, что связь и последовательность трёх фаз фантазии о побоях, как и все остальные её особенности, до сих пор остаются совершенно непонятными.
Die dritte Phase ähnelt wiederum der ersten. Sie hat den aus der Mitteilung der Patientin bekannten Wortlaut. Die schlagende Person ist niemals die des Vaters, sie wird entweder wie in der ersten Phase unbestimmt gelassen, oder in typischer Weise durch einen Vatervertreter (Lehrer) besetzt. Die eigene Person des phantasierenden Kindes kommt in der Schlagephantasie nicht mehr zum Vorschein. Auf eindringliches Befragen äußern die Patienten nur: Ich schaue wahrscheinlich zu. Anstatt des einen geschlagenen Kindes sind jetzt meistens viele Kinder vorhanden. Überwiegend häufig sind es (in den Phantasien der Mädchen) Buben, die geschlagen werden, aber auch nicht individuell bekannte. Die ursprüngliche einfache und monotone Situation des Gesehlagen werdens kann die mannigfaltigsten Abänderungen und Ausschmückungen erfahren, das Schlagen selbst durch Strafen und Demütigungen anderer Art ersetzt werden. Der wesentliche Charakter aber, der auch die einfachsten Phantasien dieser Phase von denen der ersten unterscheidet und der die Beziehung zur mittleren Phase herstellt, ist der folgende: die Phantasie ist jetzt der Träger einer starken, unzweideutig sexuellen Erregung und vermittelt als solcher die onanistische Befriedigung. Gerade das ist aber das Rätselhafte; auf welchem Wege ist die nunmehr sadistische Phantasie, daß fremde und unbekannte Buben geschlagen werden, zu dem von da an dauernden Besitz der libidinösen Strebung des kleinen Mädchens gekommen?
Wi r verhehlen uns auch nicht, daß Zusammenhang und Aufeinanderfolge der drei Phasen der Schlagephantasie wie alle ihre anderen Eigentümlichkeiten bisher ganz unverständlich geblieben sind.
IV
Если провести анализ через те ранние времена, в которые переносится фантазия о побоях и из которых она вспоминается, то он покажет, что ребёнок запутан в возбуждениях своего родительского комплекса (чувств и конфликтов, связанных с родителями).
Маленькая девочка нежно привязана к отцу, который, вероятно, сделал всё, чтобы завоевать её любовь, и тем самым закладывает зерно враждебной и конкурентной установки против матери. Эта установка сохраняется наряду с течением нежной привязанности и может быть предназначена к тому, чтобы с годами становиться всё сильнее и отчётливее осознаваться или дать толчок к чрезмерно сильной реактивной любовной привязанности к ней. Но фантазия о побоях примыкает не к отношению к матери. В детской есть ещё другие дети — всего на несколько лет старше или младше, — которых не любят по всевозможным другим причинам, но главным образом потому, что приходится делить с ними любовь родителей, и которых поэтому отталкивают от себя со всей дикой энергией, свойственной чувственной жизни этих лет. Если это младший братик или сестрёнка (как в трёх из моих четырёх случаев), то его презирают — помимо того, что его ненавидят, — и всё же приходится смотреть, как он притягивает к себе ту долю нежности, которую ослеплённые родители каждый раз готовы уделить младшему. Вскоре понимаешь, что быть побитым, даже если это не очень больно, означает отказ в любви и унижение. Немало детей, которые считали себя уверенно восседающими на троне в непоколебимой любви своих родителей, одним-единственным ударом были низвергнуты со всех небес своего воображаемого всемогущества. Итак, приятно представить, что отец бьёт этого ненавистного ребёнка, совершенно независимо от того, видел ли ты, как бьют именно его. Это значит: отец не любит этого другого ребёнка, он любит только меня.
Таково, значит, содержание и значение фантазии о побоях в её первой фазе. Фантазия явно удовлетворяет ревность ребёнка и зависит от его любовной жизни, но её также сильно поддерживают его эгоистические интересы. Поэтому остаётся сомнительным, можно ли называть её чисто «сексуальной»; назвать её «садистской» тоже не решаешься. Ведь известно, что по направлению к истокам обычно размываются все те признаки, на которых мы привыкли строить свои различения. Так что, возможно, похоже на то, как звучало предсказание трёх сестёр судьбы Банко: не наверняка сексуальная, не сама по себе садистская, но всё же тот материал, из которого позже должно стать и то и другое. Но ни в коем случае нет основания предполагать, что уже эта первая фаза фантазии служила возбуждению, которое учится получать разрядку в онанистическом акте с привлечением гениталий.
IV
Führt man die Analyse durch jene frühen Zeiten, in die die Schlagephantasie verlegt und aus denen sie erinnert wird, so zeigt sie das Kind in die Erregungen seines Elternkomplexes verstrickt.
Das kleine Mädchen ist zärtlich an den Vater fixiert, der wahrscheinlich alles getan hat, um seine Liebe zu gewinnen, und legt dabei den Keim zu einer Haß- und Konkurrenzeinstellung gegen die Mutter, die neben einer Strömung von zärtlicher Anhänglichkeit bestehen bleibt, und der vorbehalten sein kann, mit den Jahren immer stärker und deutlicher bewußt zu werden oder den Anstoß zu einer übergroßen reaktiven Liebesbindung an sie zu geben. Aber nicht an das Verhältnis zur Mutter knüpft die Schlagephantasie an. Es gibt in der Kinderstube noch andere Kinder, um ganz wenige Jahre älter oder jünger, die man aus allen anderen Gründen, hauptsächlich aber darum nicht mag, weil man die Liebe der Eltern mit ihnen teilen soll, und die man darum mit der ganzen wilden Energie, die dem Gefühlsleben dieser Jahre eigen ist, von sich stößt. Ist es ein jüngeres Geschwisterchen (wie in drei von meinen vier Fällen), so verachtet man es, außerdem daß man es haßt, und muß doch zusehen, wie es jenen Anteil von Zärtlichkeit an sich zieht, den die verblendeten Eltern jedesmal für das Jüngste bereit haben. Man versteht bald, daß Geschlagen werden, auch wenn es nicht sehr wehe tut, eine Absage der Liebe und eine Demütigung bedeutet. So manches Kind, das sich für sicher thronend in der unerschütterlichen Liebe seiner Eltern hielt, ist durch einen einzigen Schlag aus allen Himmeln seiner eingebildeten Allmacht gestürzt worden. Also ist es eine behagliche Vorstellung, daß der Vater dieses verhaßte Kind schlägt, ganz unabhängig davon, ob man gerade ihn schlagen gesehen hat. Eis heißt: der Vater liebt dieses andere Kind nicht, er lieb t nu r mich .
Dies ist also Inhalt und Bedeutung der Schlagephantasie in ihrer ersten Phase. Die Phantasie befriedigt offenbar die Eifersucht des Kindes und hängt von seinem Liebesleben ab, aber sie wird auch von dessen egoistischen Interessen kräftig gestützt. Es bleibt also zweifelhaft, ob man sie als eine rein "sexuelle" bezeichnen darf; auch eine "sadistische" getraut man sich nicht, sie zu nennen. Man weiß ja. daß gegen den Ursprung hin alle die Kennzeichen zu verschwimmen pflegen, auf welche wir unsere Unterscheidungen aufzubauen gewohnt sind. Also vielleicht ähnlich wie die Verheißung der drei Schicksalsschwestern an Banqu o lautete: nicht sicher sexuell, nicht selbst sadistisch, aber doch der Stoff, aus dem später beides werden soll. Keinesfalls aber liegt ein Grund zur Vermutung vor, da.1 schon diese erste Phase der Phantasie einer Erregung diente welche sich unter Inanspruchnahme der Genitalien Abfuhr in einem onanistischen Akt zu verschaffen lernt.
В этом раннем выборе объекта — инцестуозной любви — сексуальная жизнь ребёнка, по-видимому, достигает стадии генитальной организации (когда главную роль играют половые органы). У мальчика это легче показать, но и у маленькой девочки в этом нельзя сомневаться. Что-то вроде предчувствия будущих окончательных и нормальных сексуальных целей управляет либидинозными стремлениями ребёнка. Тут вполне можно удивиться, откуда это берётся, но можно принять это как доказательство того, что половые органы уже вступили в свою роль в процессе возбуждения. Желание иметь ребёнка от матери никогда не отсутствует у мальчика; желание получить ребёнка от отца постоянно у девочки. И это при полной неспособности разобраться в том пути, который может привести к исполнению этих желаний. Что половые органы имеют к этому какое-то отношение, для ребёнка, похоже, установлено. Хотя его размышляющая деятельность может искать суть предполагаемой близости между родителями в иных отношениях — например, в том, что они спят вместе, вместе мочатся и тому подобное. И такое содержание скорее можно уловить в словесных представлениях, чем то тёмное, что связано с генитальным.
Но приходит время, когда этот ранний цветок повреждается морозом. Ни одна из этих инцестуозных влюблённостей не может избежать судьбы вытеснения. Они подпадают под него либо при доказуемых внешних поводах, которые вызывают разочарование, при неожиданных обидах, при нежелательном рождении нового братика или сестрёнки, которое ощущается как измена, и так далее. Либо без таких поводов, изнутри, возможно, только из-за того, что слишком долго желанное исполнение так и не наступает. Нельзя не заметить: эти поводы — не действующие причины. Скорее этим любовным отношениям суждено когда-нибудь погибнуть, и мы не можем сказать, от чего. Вероятнее всего, они проходят, потому что их время истекло, потому что дети вступают в новую фазу развития. В ней они вынуждены повторить вытеснение инцестуозного выбора объекта из истории человечества, как раньше были побуждены такой выбор объекта совершить. (Смотри судьбу в мифе об Эдипе.) То, что как психический результат инцестуозных любовных побуждений присутствует бессознательно, сознанием новой фазы больше не принимается; то, что из этого уже стало сознательным, снова вытесняется. Одновременно с этим процессом вытеснения появляется чувство вины. Оно тоже неизвестного происхождения, но совершенно несомненно связано с теми инцестуозными желаниями и оправдано их сохранением в бессознательном.2
In dieser vorzeitigen Objektwahl der inzestuösen Liebe erreicht das Sexualleben des Kindes offenbar die Stufe der genitalen Organisation. Es ist dies für den Knaben leichter nachzuweisen, aber auch fürs kleine Mädchen nicht zu bezweifeln. Etwas wie eine Ahnung der späteren definitiven und normalen Sexualziele beherrscht das libidinöse Streben des Kindes; man mag sich füglich verwundern, woher es kommt, darf es aber als Beweis dafür nehmen, daß die Genitalien ihre Rolle beim Erregungsvorgang bereits angetreten haben. Der Wunsch, mit der Mutter ein Kind zu haben, fehlt nie beim Knaben, der Wunsch, vom Vater ein Kind zu bekommen, ist beim Mädchen konstant, und dies bei völliger Unfähigkeit, sich Klarheit über den Weg zu schaffen, der zur Erfüllung dieser Wünsche führen kann. Daß die Genitalien etwas damit zu tun haben, scheint beim Kinde festzustehen, wenngleich seine grübelnde Tätigkeif das Wesen der zwischen den Eltern vorausgesetzten Intimität in andersartigen Beziehungen suchen mag, zum Beispiel im Beisammenschlafen, in gemeinsamer Harnentleerung und dergleichen und solcher Inhalt eher in Wortvorstellungen erfaßt werden kann als das Dunkle, das mit dem Genitalen zusammenhängt.
Allein es kommt die Zeit, zu der diese frühe Blüte vom Frost geschädigt wird; keine dieser inzestuösen Verliebtheiten kann dem Verhängnis der Verdrängung entgehen. Sie verfallen ihr entweder bei nachweisbaren äußeren Anlässen, die eine Enttäuschung hervorrufen, bei unerwarteten Kränkungen, bei der unerwünschten Geburt eines neuen Geschwisterchens, die als Treulosigkeit empfunden wird usw., oder ohne solche Veranlassungen, von innen heraus, vielleicht nur infolge des Ausbleibens der zu lange ersehnten Erfüllung. Es ist unverkennbar, daß die Veranlassungen nicht die wirkenden Ursachen sind, sondern daß es diesen Liebesbeziehungen bestimmt ist, irgend einmal unterzugehen, wir können nicht sagen, woran. Am wahrscheinlichsten ist es, daß sie vergehen, weil ihre Zeit um ist, weil die Kinder in eine neue Entwicklungsphase eintreten, in welcher sie genötigt sind, die Verdrängung der inzestuösen Objektwahl aus der Menschheitsgeschichte zu wiederholen, wie sie vorher gedrängt waren, solche Objektwahl vorzunehmen. (Siehe das Schicksal in der Odipusmythe.) Was als psychisches Ergebnis der inzestuösen Liebesregungen unbewußt vorhanden ist, wird vom Bewußtsein der neuen Phase nicht mehr übernommen, was davon bereits bewußt geworden war, wieder herausgedrängt. Gleichzeitig mit diesem Verdrängungsvorgang erscheint ein Schuldbewußtsein, auch dieses unbekannter Herkunft, aber ganz unzweifelhaft an jene Inzestwünsche geknüpft und durch deren Fortdauer im Unbewußten gerechtfertigt.2
Фантазия об инцестуозной любви (влечение к близкому родственнику) говорила: «Он (отец) любит только меня, а не другого ребёнка, ведь того он бьёт». Чувство вины не находит более сурового наказания, чем перевернуть этот триумф: «Нет, он тебя не любит, ведь он бьёт тебя». Так фантазия второй фазы — быть самим побитым отцом — становится прямым выражением чувства вины, которому теперь подчиняется любовь к отцу. Значит, эта любовь стала мазохистской. Насколько я знаю, так бывает всегда: каждый раз именно чувство вины превращает садизм в мазохизм. Но это, конечно, не всё содержание мазохизма. Чувство вины не могло захватить поле целиком; любовное побуждение тоже должно получить свою долю. Вспомним, что речь идёт о детях, у которых садистский компонент (склонность к жестокости) мог проявиться рано и обособленно по конституциональным причинам. От этой точки зрения нам не нужно отказываться. Именно у таких детей особенно облегчён возврат к прегенитальной, садистски-анальной организации сексуальной жизни (стадия, где удовольствие связано с контролем и удержанием). Когда едва достигнутая генитальная организация (когда удовольствие связано с половыми органами) попадает под вытеснение, наступает не только одно следствие — что всякое психическое представление инцестуозной любви становится или остаётся бессознательным. Добавляется и другое следствие: сама генитальная организация претерпевает регрессивное понижение. Фраза «Отец любит меня» имела генитальный смысл; через регрессию она превращается в «Отец бьёт меня» (меня бьёт отец). Это «быть побитым» теперь есть совпадение чувства вины и эротики; это не только наказание за запретную генитальную связь, но и регрессивная замена её. И из этого последнего источника оно берёт либидинозное возбуждение (сексуальное возбуждение), которое отныне будет ему присуще и найдёт разрядку в онанистических действиях. Но это лишь сущность мазохизма.
Фантазия второй фазы — быть самим побитым отцом — как правило, остаётся бессознательной, вероятно из-за силы вытеснения. Я не могу указать, почему в одном из моих шести случаев (мужском) она всё же сознательно вспоминалась. Этот теперь уже взрослый мужчина ясно сохранил в памяти, что обычно использовал представление о том, как его бьёт мать, для онанистических целей; правда, вскоре он заменял собственную мать матерями школьных товарищей или другими, чем-то похожими на неё женщинами. Нельзя забывать, что при превращении инцестуозной фантазии мальчика в соответствующую мазохистскую происходит на одно переворачивание больше, чем в случае девочки, а именно замена активности пассивностью. И это дополнительное искажение может защищать фантазию от того, чтобы остаться бессознательной, — как успех вытеснения. Чувству вины в таком случае хватило бы регрессии вместо вытеснения; в женских случаях, возможно, более требовательное само по себе чувство вины успокаивалось только совместным действием обоих механизмов.
Die Phantasie der inzestuösen Liebeszeit hatte gesagt: Er (der Vater) liebt nur mich, nicht das andere Kind, denn dieses schlägt er ja. Das Schuldbewußtsein weiß keine härtere Strafe zu finden als die Umkehrung dieses Triumphes: "Nein, er liebt dich nicht, denn er schlägt dich." So würde die Phantasie der zweiten Phase, selbst vom Vater geschlagen zu werden, zum direkten Ausdruck des Schuldbewußtseins, dem nun die Liebe zum Vater unterliegt. Sie ist also masochistisch geworden \$ meines Wissens ist es immer so, jedesmal ist das Schuldbewußtsein das Moment, welches den Sadismus zum Masochismus umwandelt. Dies ist aber gewiß nicht der ganze Inhalt des Masochismus. Das Schuldbewußtsein kann nicht allein das Feld behauptet haben; der Liebesregung muß auch ihr Anteil werden. Erinnern wr ir uns daran, daß es sich um Kinder handelt, bei denen die sadistische Komponente aus konstitutionellen Gründen vorzeitig und isoliert hervortreten konnte. Wi r brauchen diesen Gesichtspunkt nicht aufzugeben. Bei eben diesen Kindern ist ein Rückgreifen auf die prägenitale, sadistisch-anale Organisation des Sexuallebens besonders erleichtert. Wenn die kaum erreichte genitale Organisation von der Verdrängung betroffen wird, so tritt nicht nur die eine Folge auf, daß jegliche psychische Vertretung der inzestuösen Liebe unbewußt wird oder bleibt, sondern es kommt noch als andere Folge hinzu, daß die Genitalorganisation selbst eine regressive Erniedrigung erfährt. Das: Der Vater liebt mich, war im genitalen Sinne gemeint; durch die Regression verwandelt es sich in: Der Vater schlägt mich (ich werde vom Vater geschlagen). Dies Geschlagenwerden ist nun ein Zusammentreffen von Schuldbewußtsein und Erotik ; es is t nich t nu r di e Straf e für di e verpönt e genital e Beziehung , sonder n auc h der regressiv e Ersat z für sie, und aus dieser letzleren Quelle bezieht es die libidinöse Erregung, die ihm von nun anhaften und in onanistischen Akten Abfuhr finden wird. Dies ist aber erst das Wesen des Masochismus.
Die Phantasie der zweiten Phase, selbst vom Vater geschlagen zu werden, bleibt in der Regel unbewußt, wahrscheinlich infolge der Intensität der Verdrängung. Ich kann nicht angeben, warum sie doch in einem meiner sechs Fälle (einem männlichen) bewußt erinnert wurde. Dieser jetzt erwachsene Mann hatte es klar im Gedächtnis bewahrt, daß er die Vorstellung, von der Mutter geschlagen zu werden, zu onanistischen Zwecken zu gebrauchen pflegte; allerdings ersetzte er die eigene Mutter bald durch die Mütter von Schulkollegen oder andere, ihr irgendwie ähnliche Frauen. Es ist nicht zu vergessen, daß bei der Verwandlung der inzestuösen Phantasie des Knaben in die entsprechende masochistische eine Umkehrung mehr vor sich geht als im Falle des Mädchens, nämlich die Ersetzung von Aktivität durch Passivität, und dies Mehr von Entstellung mag die Phantasie vor dem Unbewußtbleiben als Erfolg der Verdrängung schützen. Dem Schuldbewußtsein hätte so die Regression an Stelle der Verdrängung genügt; in den weiblichen Fällen wäre das, vielleicht an sich anspruchsvollere, Schuldbewußtsein erst durch das Zusammenwirken beider begütigt worden.
В двух из моих четырёх женских случаев над мазохистской фантазией о побоях развилась искусная надстройка из дневных грёз (фантазий наяву), очень значимая для жизни этих пациенток. Эта надстройка выполняла функцию: она делала возможным чувство удовлетворённого возбуждения даже при отказе от онанистического акта (мастурбации). В одном из этих случаев содержание — «быть битым отцом» — могло снова пробиться в сознание, если собственное Я делалось неузнаваемым с помощью лёгкой маскировки. Героя этих историй регулярно бил отец, позже его только наказывали, унижали и т. п.
Но я повторяю: как правило, фантазия остаётся бессознательной, и её приходится сначала реконструировать в анализе. Это, пожалуй, даёт право пациентам, которые хотят вспомнить, что онания у них появилась раньше, чем — о чём скоро пойдёт речь — фантазия о побоях третьей фазы; последняя якобы присоединилась лишь позже, примерно под впечатлением школьных сцен. Всякий раз, когда мы верили этим сведениям, мы всегда были склонны предполагать, что онания сначала находилась под властью бессознательных фантазий, которые позже были заменены сознательными.
Такой заменой мы и считаем известную фантазию о побоях третьей фазы — окончательное оформление той же фантазии, в котором фантазирующий ребёнок выступает самое большее ещё как зритель, а отец сохранён в лице учителя или другого начальника. Эта фантазия, которая теперь похожа на фантазию первой фазы, кажется, снова повернулась в сторону садизма. Складывается впечатление, будто в предложении «Отец бьёт другого ребёнка, он любит только меня»3 ударение отступило назад к первой части после того, как вторая часть пала жертвой вытеснения. Но садистична только форма этой фантазии; удовлетворение, которое из неё извлекается, — мазохистское. Её смысл в том, что она переняла либидинозную нагрузку (энергетический заряд) вытесненной части и вместе с ней также чувство вины, привязанное к содержанию. Все те многие неопределённые дети, которых бьёт учитель, — это ведь только замены собственной персоны.
Здесь также впервые проявляется нечто вроде постоянства пола у персонажей, служащих фантазии. Битые дети почти сплошь мальчики — как в фантазиях мальчиков, так и в фантазиях девочек. Эту черту нельзя наглядно объяснить возможным соперничеством полов, иначе в фантазиях мальчиков били бы скорее девочки. Она также не связана с полом ненавидимого ребёнка первой фазы, а указывает на усложняющий процесс у девочек. Когда они отворачиваются от инцестуозной любви к отцу, направленной на гениталии, они вообще легко порывают со своей женской ролью, переживают свой «комплекс мужественности» (ван Офёйсен) и с этого момента хотят быть только мальчиками. Поэтому и их мальчики для битья, которые их замещают, — мальчики. В обоих случаях дневных грёз — одна из них поднялась почти до уровня поэтического произведения — героями всегда были только молодые мужчины; женщины в этих созданиях вообще не появлялись и были приняты лишь через много лет на второстепенные роли.
In zweien meiner vier weiblichen Fälle hatte sich über der masoch istischen Schlagephantasie ein kunstvoller, für das Leben der Betreffenden sehr bedeutsamer Überbau von Tagträumen entwickelt, dem die Funktion zufiel, das Gefühl der befriedigten Erregung auch bei Verzicht auf den onanistischen Akt möglich zu machen. In einem dieser Fälle durfte der Inhalt, vom Vater geschlagen zu werden, sich wieder ins Bewußtsein wagen, wenn das eigene Ich durch leichte Verkleidung unkenntlich gemacht war. Der Held dieser Geschichten wurde regelmäßig vom Vater geschlagen, später nur gestraft, gedemütigt usw.
Ich wiederhole aber, in der Regel bleibt die Phantasie unbewußt und muß erst in der Analyse rekonstruiert werden. Dies läßt vielleicht den Patienten recht geben, die sich erinnern wollen, die Onanie sei bei ihnen früher aufgetreten als die — gleich zu besprechende — Schlagephantasie der dritten Phase; letztere habe sich erst später hinzugesellt, etwa unter dem Eindruck von Schulszenen. So oft wir diesen Angaben Glauben schenkten, waren wir immer geneigt anzunehmen, die Onanie sei zunächst unter der Herrschalt unbewußter Phantasien gestanden, die später durch bewußte ersetzt wurden.
Als solchen Ersatz fassen wir dann die bekannte Schlagephantasie der dritten Phase auf, die endgültige Gestaltung derselben, in der das phantasierende Kind höchstens noch als Zuschauer vorkommt, der Vater in der Person eines Lehrers oder sonstigen
Vorgesetzten erhalten ist. Die Phantasie, die nun jener der ersten Phase ähnlich ist, scheint sich wieder ins Sadistische gewendet zu haben. Es macht den Eindruck, als wäre in dein Satze: Der Vater schlägt das andere Kind, er liebt nur mich3 der Akzent auf den ersten Teil zurückgewichen, nachdem der zweite der Verdrängung erlegen ist. Allein nur die Form dieser Phantasie ist sadistisch, die Befriedigung, die aus ihr gewonnen wird, ist eine masochistische, ihre Bedeutung liegt darin, daß sie die libidinöse Besetzung des verdrängten Anteils übernommen hat und mit dieser auch das am Inhalt haftende Schuldbewußtsein. Alle die vielen unbestimmten Kinder, die vom Lehrer geschlagen werden, sind doch nur Ersetzungen der eigenen Person.
Hier zeigt sich auch zum erstenmal etwas wie eine Konstanz des Geschlechtes bei den der Phantasie dienenden Personen Die geschlagenen Kinder sind fast durchwegs Knaben, in den Phantasien der Knaben ebensowohl wie in denen der Mädchen. Dieser Zug erklärt sich greifbarer weise nicht aus einer etwaigen Konkurrenz der Geschlechter, denn sonst müßten ja in den Phantasien der Knaben vielmehr Mädchen geschlagen werden; er hat auch nichts mit dem Geschlecht des gehaßten Kindes der ersten Phase zu tun, sondern er weist auf einen komplizierenden Vorgang bei * den Mädchen hin. Wenn sie sich von der genital gemeinten inzestuösen Liebe zum Vater abwenden, brechen sie überhaupt leicht mit ihrer weiblichen Rolle, ljeleben ihren "Männlichkeitskomplex" (van Ophuijsen ) und wollen von da an nur Buben sein. Daher sind auch ihre Prügelknaben, die sie vertreten, Buben. In beiden Fällen von Tagträumen — der eine erhob sich beinahe zum Niveau einer Dichtung — waren die Helden immer nur junge Männer, ja Frauen kamen in diesen Schöpfungen überhaupt nicht vor und fanden erst nach vielen Jahren in Nebenrollen Aufnahme.
Примечания
1 Siehe die Fortführung in "Der Untergang des Ödipuskomplexes" 1924. [S. 393 Band XIII. der Ges. Werke.]
V
Я надеюсь, что изложил свой аналитический опыт достаточно подробно, и прошу только учесть ещё одно: те шесть случаев, о которых я часто упоминал, не исчерпывают мой материал. Как и другие аналитики, я располагаю гораздо большим числом случаев, изученных менее тщательно. Эти наблюдения можно использовать в нескольких направлениях: для объяснения происхождения извращений вообще, в особенности мазохизма, и для оценки той роли, которую играет различие полов в динамике невроза.
Самый наглядный результат такого обсуждения касается возникновения извращений. Взгляд, который выдвигает на первый план конституциональное усиление или преждевременность какой-либо сексуальной составляющей, конечно, не отбрасывается. Но этим сказано не всё. Извращение больше не стоит особняком в сексуальной жизни ребёнка. Оно включается в связь известных нам типичных — чтобы не сказать: нормальных — процессов развития. Оно ставится в отношение к инцестуозной любви ребёнка к объекту, к его Эдипову комплексу. Оно впервые появляется на почве этого комплекса, а после того как тот рушится, часто остаётся от него одно, как наследство его либидинозного заряда, и несёт на себе связанное с ним чувство вины. В конце концов, аномальная сексуальная конституция показала свою силу в том, что подтолкнула Эдипов комплекс в особом направлении и вынудила его к необычному остаточному явлению.
Детское извращение, как известно, может стать фундаментом для формирования однотипного извращения, сохраняющегося всю жизнь и поглощающего всю сексуальную жизнь человека. Или оно может оборваться и сохраниться на заднем плане нормального сексуального развития, у которого оно тогда всё же всегда отнимает некоторую долю энергии. Первый случай был recognised ещё в доаналитические времена, но разрыв между обоими почти заполняется аналитическим исследованием таких взрослых извращений. Дело в том, что у этих извращённых людей довольно часто обнаруживается, что и они — обычно в период полового созревания — сделали попытку нормальной сексуальной деятельности. Но она оказалась недостаточно сильной, была оставлена перед первыми препятствиями, которые никогда не отсутствуют, и тогда человек окончательно вернулся к инфантильной фиксации.
V
Ich hoffe, ich habe meine analytischen Erfahrungen detailliert genug vorgetragen und bitte nur noch in Betracht zu ziehen, daß die oft erwähnten sechs Fälle nicht mein Material erschöpfen, sondern daß ich auch wie andere Analytiker über eine weit größere Anzahl von minder gut untersuchten Fällen verfüge. Diese Beobachtungen können nach mehreren Richtungen verwertet werden, zur Aufklärung über die Genese der Per Versionen überhaupt, im besonderen des Masochismus, und zur Würdigung der Rolle, welche der Geschlechtsunterschied in der Dynamik der Neurose spielt.
Das augenfälligste Ergebnis einer solchen Diskussion betrifft die Entstehung der Perversionen. An der Auffassung, die bei ihnen die konstitutionelle Verstärkung oder Voreiligkeit einer Sexualkomponente in den Vordergrund rückt, wird zwar nicht gerüttelt, aber damit ist nicht alles gesagt. Die Perversion steht nicht mehr isoliert im Sexualleben des Kindes, sondern sie wird in den Zusammenhang der uns bekannten typischen — um nicht zu sagen: normalen — Entwicklungsvorgänge aufgenommen. Sie wird in Beziehung zur inzestuösen Objektliebe des Kindes, zum Ödipuskomplex desselben, gebracht, tritt auf dem Boden dieses Komplexes zuerst hervor, und nachdem er zusammengebrochen ist, bleibt sie, oft allein, von ihm übrig, als Erbe seiner libidinösen Ladung und belastet mit dem an ihm haftenden Schuldbewußtsein. Die abnorme Sexualkonstitution hat schließlich ihre Stärke darin gezeigt, daß sie den Ödipuskomplex in eine besondere Richtung gedrängt und ihn zu einer ungewöhnlichen Resterscheinung gezwungen hat.
Die kindliche Perversion kann, wie bekannt, das Fundament für die Ausbildung einer gleichsinnigen, durchs Leben bestehenden Perversion werden, die das ganze Sexualleben des Menschen aufzehrt, oder sie kann abgebrochen werden und im Hintergrunde einer normalen Sexualentwicklung erhalten bleiben, der sie dann doch immer einen gewissen Energiebetrag entzieht. Der erstere Fall ist der bereits in voianalytischen Zeiten erkannte, aber die Kluft zwischen beiden wird durch die analytische Untersuchung solcher ausgewachsener Perversionen nahezu ausgefüllt. Man findet nämlich häufig genug bei diesen Perversen, daß auch sie, gewöhnlich in der Pubertätszeit, einen Ansatz zur normalen Sexualtätigkeit gebildet haben. Aber der war nicht kräftig genug, wurde vor den ersten, nie ausbleibenden Hindernissen aufgegeben, und dann griff die Person endgültig auf die infantile Fixierung zurück.
Конечно, важно было бы знать, можно ли вообще утверждать, что инфантильные перверсии (извращения, отклонения влечения у детей) происходят из Эдипова комплекса. Без дополнительных исследований это не решить, но невозможным это не кажется. Если мы вспомним истории болезни, полученные от взрослых перверсных пациентов, то заметим: решающее впечатление, «первое переживание» у всех этих перверсных людей, фетишистов и им подобных почти никогда не относится ко времени раньше шестого года жизни. А к этому времени господство Эдипова комплекса уже закончилось. Вспомненное переживание, действующее столь загадочным образом, вполне могло бы представлять собой его наследство. Отношения между ним и теперь вытесненным комплексом должны оставаться тёмными, пока анализ не прольёт свет на время, лежащее позади первого «патогенного» впечатления. Подумайте теперь, как мало значит, например, утверждение о врождённой гомосексуальности, если оно опирается на сообщение, будто соответствующее лицо уже с восьмого или с шестого года чувствовало влечение только к своему полу.
Но если выведение перверсий из Эдипова комплекса в целом осуществимо, то наша оценка этого комплекса получила новое подтверждение. Мы ведь считаем, что Эдипов комплекс — это собственно ядро невроза, что инфантильная сексуальность, достигающая в нём вершины, — действительное условие невроза, а то, что от него остаётся в бессознательном, составляет предрасположенность к позднейшему невротическому заболеванию взрослого. Фантазия о побоях и другие аналогичные перверсные фиксации (устойчивые закрепления влечения) тогда тоже были бы лишь осадками Эдипова комплекса, своего рода рубцами после завершившегося процесса, точно так же как пресловутая «неполноценность» соответствует такому нарциссическому рубцу. В этом взгляде я должен безоговорочно согласиться с Марциновским, который недавно удачно его отстаивал (Die erotischen Quellen der Minderwertigkeitsgefühle, Zeitschrift für Sexualwissenschaft, IV, 1918). Этот бред о собственной малости у невротиков, как известно, тоже лишь частичен и вполне совместим с существованием завышенной самооценки из других источников. О происхождении самого Эдипова комплекса и о судьбе, которая, вероятно, одному лишь человеку среди всех животных выпала — начинать сексуальную жизнь дважды: сначала, как все другие существа, с раннего детства, а затем, после долгого перерыва, заново в период полового созревания, — обо всём, что связано с его «архаическим наследством», я высказывался в другом месте и здесь не собираюсь на это вдаваться.
Es wäre natürlich wichtig zu wissen, ob man die Entstehung der infantilen Perversionen aus dem Ödipuskomplex ganz allgemein behaupten darf. Das kann ja ohne weitere Untersuchungen nicht entschieden werden, aber unmöglich erschiene es nicht. Wenn wir der Anamnesen gedenken, die von den Per Versionen Erwachsener gewonnen wurden, so merken wir doch, daß der maßgebende Eindruck, das "erste Erlebnis", all dieser Perversen, Fetischisten und dergleichen fast niemals in Zeiten früher als das sechste Jahr verlegt wird. U m diese Zeit ist die Herrschaft des Ödipuskomplexes aber bereits abgelaufen; das erinnerte, in so rätselhafter Weise wirksame Erlebnis könnte sehr wohl die Erbschaft desselben vertreten haben. Die Beziehungen zwischen ihm und dem nun verdrängten Komplex müssen dunkle bleiben, solange nicht die Analyse in die Zeit hinter dem ersten "pathogenen" Eindruck Licht getragen hat. Man erwäge nun, wie wenig Wert zum Beispiel die Behauptung einer angeborenen Homosexualität hat, die sich auf die Mitteilung stützt, die betreffende Person habe schon vom achten oder vom sechsten Jahre an nur Zuneigung zum gleichen Geschlecht verspürt.
Wenn aber die Ableitung der Perversionen aus dem Ödipuskomplex allgemein durchführbar ist, dann hat unsere Würdigung desselben eine neue Bekräftigung erfahren. Wi r meinen ja, der Ödipuskomplex sei der eigentliche Kern der Neurose, die infantile Sexualität, die in ihm gipfelt, die wirkliche Bedingung der Neurose, und was von ihm im Unbewußten erübrigt, stelle die Disposition zur späteren neurotischen Erkrankung des Erwachsenen dar. Die Schlagephantasie und andere analoge perverse Fixierungen wären dann auch nur Niederschläge des Ödipuskomplexes, gleichsam Narben nach dem abgelaufenen Prozeß, geradeso wie die berüchtigte "Minderwertigkeit" einer solchen narzißtischen Narbe entspricht. Ich muß in dieser Auffassung Marcinowski , der sie kürzlich in glücklicher Weise vertreten hat (Die erotischen Quellen der Minderwertigkeitsgefühle, Zeitschrift für Sexualwissenschaft, IV, 1918), uneingeschränkt beistimmen. Dieser Kleinheitswahn der Neurotiker ist bekanntlich auch nur ein partieller und mit der Existenz von Selbstüberschätzung aus anderen Quellen vollkommen verträglich. Über die Herkunft des Ödipuskomplexes selbst und über das den Menschen wahrscheinlich allein unter allen Tieren zugemessene Schicksal, das Sexualleben zweimal beginnen zu müssen, zuerst wie alle anderen Geschöpfe von früher Kindheit an und dann nach langer Unterbrechung in der Pubertätszeit von neuem, über all das, was mit seinem "archaischen Erbe" zusammenhängt, habe ich mich an anderer Stelle geäußert, und darauf gedenke ich hier nicht einzugehen.
О происхождении мазохизма (склонности получать удовольствие от страдания) наш разбор фантазий о побоях даёт лишь скудный материал. Поначалу, кажется, подтверждается, что мазохизм — не первичное проявление влечения (врождённая сила, толкающая к действию). Он возникает из поворота садизма (влечения причинять боль другим) против собственной личности, то есть через регрессию (возврат на более раннюю ступень) с объекта на Я. (Ср. «Влечения и их судьбы» в собрании малых сочинений, IV серия, 1918 [входит в X том собрания сочинений].) Влечения с пассивной целью, особенно у женщины, следует допустить с самого начала. Но пассивность — ещё не весь мазохизм. К ней добавляется характер неудовольствия, который при удовлетворении влечения так странен. Превращение садизма в мазохизм, по-видимому, происходит под влиянием чувства вины, участвующего в акте вытеснения. Вытеснение (удаление неприемлемого из сознания) проявляется здесь, таким образом, в трёх действиях. Оно делает результаты генитальной организации (строя влечений, связанного с половыми органами) бессознательными, принуждает её саму к регрессии на прежнюю садистически-анальную ступень и превращает её садизм в пассивный, в известном смысле снова нарциссический (обращённый на собственное Я) мазохизм. Средний из этих трёх результатов становится возможным благодаря слабости генитальной организации, которую нужно предполагать в этих случаях. Третий становится необходимым, потому что чувство вины находит в садизме такое же препятствие, как и в генитально понятом инцестуозном выборе объекта. Откуда берётся само чувство вины, анализы опять-таки не говорят. Кажется, оно приносится с собой из новой фазы, в которую вступает ребёнок. А если оно с тех пор остаётся, то соответствует чему-то вроде образования рубца, каким является чувство неполноценности. Согласно нашей пока ещё неуверенной ориентации в структуре Я, мы отнесли бы его к той инстанции, которая как критическая совесть противостоит остальному Я, во сне создаёт функциональные явления сверх-Я и в бреде наблюдения (убеждении, что за тобой следят) отделяется от Я.
Попутно отметим также, что анализ детской перверсии (извращения), о которой здесь идёт речь, помогает решить и одну старую загадку. Правда, она всегда мучила людей, стоящих вне анализа, больше, чем самих аналитиков. Но ещё недавно даже Э. Блейлер признал странным и необъяснимым, что невротики делают онанизм (мастурбацию) средоточием своего чувства вины. Мы же всегда предполагали, что это чувство вины относится к онанизму раннего детства, а не к онанизму периода полового созревания. И что оно в большей части относится не к самому онанистическому акту, а к лежащей в его основе — хотя и бессознательной — фантазии из Эдипова комплекса.
Zur Genese des Masochismus liefert die Diskussion unserer Schlagephaiitasien nur spärliche Beiträge. Es scheint sich zunächst zu bestätigen, daß der Masochismus keine primäre Triebäußerung ist, sondern aus einer Rückwendung des Sadismus gegen die eigene Person, also durch Regression vom Objekt aufs Ich entsteht. (Vgl. "Triebe und Triebschicksale" in Sammlung kleiner Schriften, IV. Folge, 1918 [enthalten im X. Band der Ges. Werke].) Triebe mit passivem Ziele sind, zumal beim Weibe, von Anfang zuzugeben, aber die Passivität ist noch nicht das Ganze des Masochismus ; es gehört noch der Unlustcharakter dazu, der bei einer Trieberfüllung so befremdlich ist. Die Umwandlung des Sadismus in Masochismus scheint durch den Einfluß des am Verdrängungsakt beteiligten Schuldbewußtseins zu geschehen. Die Verdrängung äußert sich also hier in dreierlei Wirkungen; sie macht die Erfolge der Genitalorganisation unbewußt, nötigt diese selbst zur Regression auf die frühere sadistisch-anale Stufe und verwandelt deren Sadismus in den passiven, in gewissem Sinne wiederum narzißtischen Masochismus. Der mittlere dieser drei Erfolge wird durch die in diesen Fällen anzunehmende Schwäche der Genitalorganisation ermöglicht; der dritte wird notwendig, weil das Schuldbewußtsein am Sadismus ähnlichen Anstoß nimmt wie an der genital gefaßten inzestuösen Objektwahl. Woher das Schuldbewußtsein selbst stammt, sagen wiederum die Analysen nicht. Es scheint von der neuen Phase, in die das Kind eintritt, mitgebracht zu werden, und wenn es von da an verbleibt, einer ähnlichen Narbenbildung, wie es das Minderwertigkeitsgefühl ist, zu entsprechen. Nach unserer bisher noch unsicheren Orientierung in der Struktur des Ichs, würden wir es jener Instanz zuteilen, die sich als kritisches Gewissen dem übrigen Ich entgegenstellt, im Traum das S übe r er sehe funktionale Phänomen erzeugt und sich im ßeachtungswahn vom Ich ablöst.
Im Vorbeigehen wollen wir auch zur Kenntnis nehmen, daß die Analyse der hier behandelten kindlichen Perversion auch ein altes Rätsel lösen hilft, welches allerdings die außerhalb der Analyse Stehenden immer mehr gequält hat als die Analytiker selbst. Aber noch kürzlich hat selbst E. Bleule r als merkwürdig und unerklärlich anerkannt, daß von den Neurotikern die Onanie zum Mittelpunkt ihres Schuldbewußtseins gemacht werde. Wi r haben von jeher angenommen, daß dies Schuldbe wußtsein die frühkindliche und nicht die Pubertätsonanie meine, und daß es zum größten Teil nicht auf den onanistischen Akt, sondern auf die ihm zugrunde liegende, wenn auch unbewußte Phantasie aus dem Ödipuskomplex also — zu beziehen sei.
Я уже объяснял, какое значение приобретает третья, внешне садистская фаза фантазии о побоях — как носитель возбуждения, которое подталкивает к онанизму (мастурбации). И какую работу фантазии она обычно запускает: частью продолжающую ту же линию, частью компенсаторно её снимающую. Но вторая, бессознательная и мазохистская фаза — фантазия о том, что бьёт сам отец, — гораздо важнее. Она не только продолжает действовать через посредство того, что её замещает. Можно показать и её прямые следствия для характера, которые выводятся непосредственно из её бессознательной формы. Люди, которые носят в себе такую фантазию, становятся особенно чувствительными и раздражительными к тем, кого они могут поставить в ряд отца. Их легко обидеть такие люди, и так они — себе на горе и во вред — добиваются осуществления фантазируемой ситуации: быть избитыми отцом. Я бы не удивился, если бы однажды удалось доказать, что эта же фантазия лежит в основе параноического сутяжного бреда (убеждения, что тебя преследуют и ущемляют в правах).
VI
Описание инфантильных фантазий о побоях получилось бы совсем запутанным, если бы я, за несколькими исключениями, не ограничил его положением дел у лиц женского пола. Кратко повторю результаты. Фантазия о побоях у маленьких девочек проходит три фазы. Первая и последняя вспоминаются как сознательные, средняя остаётся бессознательной. Обе сознательные выглядят садистскими, средняя, бессознательная, несомненно мазохистской природы. Её содержание — «меня бьёт отец»; на ней держатся либидинозная нагрузка (заряд сексуального влечения) и чувство вины. Ребёнок, которого бьют, в обеих первых фантазиях всегда другой, в средней фазе — только собственная персона, в третьей, сознательной фазе — в подавляющем большинстве только мальчики. Бьющий — с самого начала отец, позже заместитель из ряда отца. Бессознательная фантазия средней фазы изначально имела генитальное значение и возникла из инцестуозного желания быть любимой отцом — через вытеснение и регрессию (возврат к более ранней ступени). Внешне слабо связанным с этим оказывается тот факт, что между второй и третьей фазой девочки меняют пол: они фантазируют себя мальчиками.
В знании фантазий о побоях у мальчиков я продвинулся меньше — возможно, просто из-за неблагоприятного материала. Я, разумеется, ожидал полной аналогии с положением дел у девочек: место отца в фантазии должна была занять мать. Ожидание, казалось, подтвердилось: соответствующая фантазия мальчика содержала, что его бьёт мать (позже — замещающее лицо). Но эта фантазия, в которой собственная персона удерживалась как объект, отличалась от второй фазы у девочек тем, что могла стать сознательной. Если же поэтому приравнять её скорее к третьей фазе у девочек, оставалось новое различие: собственная персона мальчика не была заменена многими неопределёнными, чужими, а меньше всего — многими девочками. Ожидание полного параллелизма, таким образом, не оправдалось.
Ich habe bereits ausgeführt, welche Bedeutung die dritte, scheinbar sadistische Phase der Schlagephantasie als Träger der zur Onanie drängenden Erregung gewinnen, und zu wrelcher teils gleichsinnig fortsetzenden, teils kompensatorisch aufhebenden Phantasietätigkeit sie anzuregen pflegt. Doch ist die zweite, unbewußte und masochistische Phase, die Phantasie, selbst vom Vater geschlagen zu werden, die ungleich wichtigere. Nicht nur, daß sie ja durch Vermittlung der sie ersetzenden fortwirkt; es sind auch Wirkungen auf den Charakter nachzuweisen, welche sich unmittelbar von ihrer unbewußten Fassung ableiten. Menschen, die eine solche Phantasie bei sich tragen, entwickeln eine besondere Empfindlichkeit und Reizbarkeit gegen Personen, die sie in die Vaterreihe einfügen können; sie lassen sich leicht von ihnen kränken und bringen so die Verwirklichung der phantasierten Situation, daß sie vom Vater geschlagen werden, zu ihrem Leid und Schaden zustande. Ich würde nicht verwundert sein, wenn es einmal gelänge, dieselbe Phantasie als Grundlage des paranoischen Querulantenwahns nachzuweisen.
VI
Die Beschreibung der infantilen Schlagephantasien wäre völlig unübersichtlich geraten, wenn ich sie nicht, von wenigen Beziehungen abgesehen, auf die Verhältnisse bei weiblichen Personen eingeschränkt hätte. Ich wiederhole kurz die Ergebnisse: Die Schlagephantasie der kleinen Mädchen macht drei Phasen durch, von denen die erste und letzte als bewußt erinnert werden, die mittlere unbewußt bleibt. Die beiden bewußten scheinen sadistisch, die mittlere, unbewußte, ist unzweifelhaft masochistischer Natur; ihr Inhalt ist, vom Vater geschlagen zu werden, an ihr hängt die libidinöse Ladung und das Schuldbewußtsein. Das geschlagene Kind ist in den beiden ersteren Phantasien stets ein anderes, in der mittleren Phase nur die eigene Person, in der dritten, bewußten Phase sind es weit überwiegend nur Knaben, die geschlagen werden. Die schlagende Person ist von Anfang an der Vater, später ein Stellvertreter aus der Vaterreihe. Die unbewußte Phantasie der mittleren Phase hatte ursprünglich genitale Bedeutung, ist durch Verdrängung und Regression aus dem inzestuösen Wunsch, vom Vater geliebt zu werden, hervorgegangen. In- anscheinend lockerem Zusammenhange schließt sich an, daß die Mädchen zwischen der zweiten und dritten Phase ihr Geschlecht wechseln, indem sie sich zu Knaben phantasieren.
In der Kenntnis der Schlagephantasien der Knaben bin ich, vielleicht nur durch die Ungunst des Materials, weniger weit gekommen. Ich habe begreiflicherweise volle Analogie der Verhältnisse bei Knaben und Mädchen erwartet, wobei an die Stelle des Vaters in der Phantasie die Mutter hätte treten müssen. Die Erwartung schien sich auch zu bestätigen, denn die für entsprechend gehaltene Phantasie des Knaben hatte zum Inhalt, von der Mutter (später von einer Ersatzperson) geschlagen zu werden. Allein diese Phantasie, in welcher die eigene Person als Objekt festgehalten war, unterschied sich von der zweiten Phase bei Mädchen dadurch, daß sie bewußt werden konnte. Wollte man sie aber darum eher der dritten Phase beim Mädchen gleichstellen, so blieb als neuer Unterschied, daß die eigene Person des Knaben nicht durch viele, unbestimmte, fremde, am wenigsten durch viele Mädchen ersetzt war. Die Erwartung eines vollen Parallelismus hatte sich also getäuscht.
Мой материал по мужчинам включал лишь несколько случаев инфантильной фантазии о побоях без прочих грубых нарушений сексуальной деятельности. Зато в нём было больше людей, которых приходилось называть настоящими мазохистами в смысле сексуальной перверсии (извращения). Это были либо те, кто находил сексуальное удовлетворение исключительно в онанизме при мазохистских фантазиях, либо те, кому удалось так связать мазохизм с генитальной активностью, что при мазохистских сценах и при таких же условиях они достигали эрекции и эякуляции или оказывались способны совершить нормальный коитус (половой акт). Сюда добавлялся более редкий случай: мазохиста в его перверсных действиях нарушали невыносимо сильные навязчивые представления. Удовлетворённые перверсные люди редко имеют повод обращаться к анализу. Но у трёх названных групп мазохистов могут возникнуть сильные мотивы, которые приводят их к аналитику. Мазохист-онанист обнаруживает полную импотенцию, когда наконец всё же пытается совершить коитус с женщиной. А тот, кто до сих пор достигал коитуса с помощью мазохистского представления или сцены, может внезапно сделать открытие: этот удобный союз ему больше не даётся — гениталии перестают реагировать на мазохистский стимул. Мы привыкли уверенно обещать психогенно импотентным, которые приходят к нам на лечение, восстановление способности. Но и в этом прогнозе нам стоит быть сдержаннее, пока нам неизвестна динамика нарушения. Плохой сюрприз — когда анализ открывает как причину «чисто психической» импотенции выраженную, возможно давно укоренившуюся мазохистскую установку.
У этих мазохистских мужчин обнаруживается нечто такое, что заставляет нас пока не продолжать аналогию с положением у женщин, а судить о самом факте самостоятельно. Выясняется, что в мазохистских фантазиях, как и в сценах для их осуществления, они регулярно ставят себя в роль женщин. То есть их мазохизм совпадает с фемининной установкой. Это легко доказать по деталям фантазий. Многие пациенты и сами это знают и высказывают как субъективную уверенность. Ничего не меняется от того, что игривое убранство мазохистской сцены держится за вымысел о непослушном мальчике, паже или ученике, которого следует наказать. Но наказывающие лица в фантазиях, как и в сценах, каждый раз женщины. Это сбивает с толку. Хотелось бы также знать, основан ли уже мазохизм инфантильной фантазии о побоях на такой фемининной установке 1
Mein männliches Material umfaßte nur wenige Fälle mit infantiler Schlagephantasie ohne sonstige grobe Schädigung der Sexualtätigkeit, dagegen eine größere Anzahl von Personen, die als richtige Masochisten im Sinne der sexuel ien Per version bezeichnet werden mußten. Es waren entweder solche, die ihre Sexualbefriedigung ausschließlich in Onanie bei masochistischen Phantasien fanden, oder denen es gelungen war, Masochismus und Genitalbetätigung so zu verkoppeln, daß sie bei masochistischen Veranstaltungen und unter ebensolchen Bedingungen Erektion und Ejakulation erzielten oder zur Ausführung eines normalen
Koitus befähigt wurden. Dazu kam der seltenere Fall, daß ein Masochist in seinem perversen Tun durch unerträglich stark auftretende Zwangsvorstellungen gestört wurde. Befriedigte Perverse haben nun selten Grund, die Analyse aufzusuchen; für die drei angeführten Gruppen von Masochisten können sich aber starke Motive ergeben, die sie zum Analytiker führen. Der masochistische Onanist findet sich absolut impotent, wenn er endlich doch den Koitus mit dem Weibe versucht, und wer bisher mit Hilfe einer masochistischen Vorstellung oder Veranstaltung den Koitus zustandegebracht hat, kann plötzlich die Entdeckung machen, daß dies ihm bequeme Bündnis versagt hat, indem das Genitale auf den masochistischen Anreiz nicht mehr reagiert. Wi r sind gewohnt, den psychisch Impotenten, die sich in unsere Behandlung begeben, zuversichtlich Herstellung zu versprechen, aber wir sollten auch in dieser Prognose zurückhaltender sein, solange uns die Dynamik der Störung unbekannt ist. Es ist eine böse Überraschung, wenn uns die Analyse als Ursache der "bloß psychischen" Impotenz eine exquisite, vielleicht längst eingewurzelte, masochistische Einstellung enthüllt.
Bei diesen masochistischen Männern macht man nun eine Entdeckung, welche uns mahnt, die Analogie mit den Verhältnissen beim Weibe vorerst nicht weiter zu verfolgen, sondern den Sachverhalt selbständig zu beurteilen. Eis stellt sich nämlich heraus, daß sie in den masochistischen Phantasien wie bei den Veranstaltungen zur Realisierung derselben sich regelmäßig in die Rolle von Weibern versetzen, daß also ihr Masochismus mit einer feminine n Einstellung zusammenfällt. Dies ist aus den Einzelheiten der Phantasien leicht nachzuweisen; viele Patienten wissen es aber auch und äußern es als eine subjektive Gewißheit. Daran wird nichts geändert, wenn der spielerische Aufputz der masochistischen Szene an der Fiktion eines unartigen Knaben, Pagen oder Lehrlings, der gestraft werden soll, festhält. Die züchtigenden Personen sind aber in den Phantasien wie in den Veranstaltungen jedesmal Frauen. Das ist verwirrend genüge man möchte auch wissen, ob schon der Masochismus der infantilen Schlagephantasie auf solcher femininen Einstellung beruht 1
Оставим поэтому в стороне труднообъяснимые отношения мазохизма у взрослых и обратимся к инфантильным фантазиям о побоях у мужского пола. Здесь анализ самого раннего детства снова позволяет сделать неожиданное открытие: осознанная или способная стать осознанной фантазия с содержанием «меня бьёт мать» не является первичной. У неё есть предварительная стадия, которая регулярно остаётся бессознательной и имеет содержание: «меня бьёт отец». Эта предварительная стадия действительно соответствует второй фазе фантазии у девочки. Известная и осознанная фантазия «меня бьёт мать» стоит на месте третьей фазы у девочки, в которой, как упоминалось, избиваемыми объектами являются неизвестные мальчики. Предварительную стадию садистской природы, сравнимую с первой фазой у девочки, я не смог обнаружить у мальчика, но здесь я не хочу выносить окончательного отрицания, поскольку вполне допускаю возможность более сложных типов.
«Быть битым» в мужской фантазии — так я буду называть её кратко и, надеюсь, не двусмысленно — равным образом есть пониженное путём регрессии «быть любимым» в генитальном смысле. Бессознательная мужская фантазия, таким образом, изначально звучала не так: «меня бьёт отец», как мы только что предварительно предположили, а скорее: «меня любит отец». Путём известных процессов она превратилась в осознанную фантазию: «меня бьёт мать». Фантазия о побоях у мальчика, следовательно, с самого начала является пассивной и действительно происходит из фемининной установки по отношению к отцу. Она также, как и женская (фантазия девочки), соответствует эдипову комплексу, только ожидаемый нами параллелизм между обеими должен быть оставлен ради общности иного рода: в обоих случаях фантазия о побоях выводится из инцестуозной привязанности к отцу.
Lassen wir darum die schwer aufzuklärenden Verhältnisse des Masochismus der Erwachsenen beiseite und wenden uns zu den infantilen Schlagephantasien beim männlichen Geschlecht. Hier gestattet uns die Analyse der frühesten Kinderzeit wiederum, einen überraschenden Fund zu machen: Die bewußte oder bewußtseinsfähige Phantasie des Inhalts, von der Mutter geschlagen zu werden, ist nicht primär. Sie hat ein Vorstadium, das regelmäßig unbewußt ist und das den Inhalt hat: Ic h werd e vo m Vater geschlagen . Dieses Vorstadium entspricht also wirklich der zweiten Phase der Phantasie beim Mädchen. Die bekannte und bewußte Phantasie: Ich werde von der Mutter geschlagen, steht an der Stelle der dritten Phase beim Mädchen, in der, wie erwähnt, unbekannte Knaben die geschlagenen Objekte sind. Ein der ersten Phase beim Mädchen vergleichbares Vorstadium sadistischer Natur konnte ich beim Knaben nicht nachweisen, aber ich will hier keine endgültige Ablehnung aussprechen, denn ich sehe die Möglichkeit komplizierterer Typen wohl ein.
Das Geschlagen werden der männlichen Phantasie^ wie ich sie kurz und hoffentlich nicht mißverständlich nennen werde, ist gleichfalls ein durch Regression erniedrigtes Geliebt werden im genitalen Sinne. Die unbewußte männliche Phantasie hat also ursprünglich- nicht gelautet: Ich werde vom Vater geschlagen, wie wir es vorhin vorläufig hinstellten, sondern vielmehr: Ic h werd e vo m Vate r geliebt . Sie ist durch die bekannten Prozesse umgewandelt worden in die bewußte Phantasie: Ic h werd e vo n de r Mutte r geschlagen . Die Schlagephantasie des Knaben ist also von Anfang an eine passive, wirklich aus der femininen Einstellung zum Vater hervorgegangen. Sie entspricht auch ebenso wie die weibliche (die des Mädchens) dem Ödipuskomplex, nur ist der von uns erwartete Parallelismus zwischen beiden gegen eine Gemeinsamkeit anderer Art aufzugeben: In beide n Fälle n leite t sic h di e Schlagephantasi e von de r inzestuöse n Bindun g an de n Vate r ab.
Для ясности я добавлю здесь другие совпадения и различия между фантазиями о побоях у обоих полов. У девочки бессознательная мазохистская фантазия (фантазия о собственном страдании) исходит из нормальной эдиповой установки (влечения к отцу). У мальчика — из извращённой, которая делает отца объектом любви. У девочки у фантазии есть предварительная ступень (первая фаза), в которой побои выступают в своём безразличном значении и касаются человека, которого она ревниво ненавидит. У мальчика и то и другое отсутствует, но именно это различие могло бы быть устранено более удачным наблюдением. При переходе к замещающей сознательной фантазии девочка удерживает лицо отца, а значит, и пол бьющего. Но она меняет того, кого бьют, и его пол, так что в итоге мужчина бьёт детей мужского пола. Мальчик, наоборот, меняет лицо и пол бьющего: он заменяет отца матерью, а себя сохраняет, так что в итоге бьющий и тот, кого бьют, принадлежат к разным полам. У девочки изначально мазохистская (пассивная) ситуация через вытеснение превращается в садистскую, сексуальный характер которой сильно размыт. У мальчика она остаётся мазохистской и благодаря разнице полов между бьющим и тем, кого бьют, сохраняет больше сходства с изначальной фантазией, связанной с гениталиями. Мальчик через вытеснение и переработку бессознательной фантазии уходит от своей гомосексуальности. Странность его позднейшей сознательной фантазии в том, что она содержит женскую установку без гомосексуального выбора объекта. Девочка же при том же процессе вообще уходит от требований любовной жизни: она фантазирует себя мужчиной, сама при этом не становясь мужски активной, и присутствует при действии, которое заменяет сексуальное, лишь как зритель.
Мы вправе предположить, что вытеснение изначальной бессознательной фантазии не слишком много меняет. Всё вытесненное и замещённое для сознания сохраняется в бессознательном и остаётся действенным. Иначе обстоит дело с эффектом регрессии (возврата) на более раннюю ступень сексуальной организации. От неё мы можем ожидать, что она тоже меняет отношения в бессознательном, так что после вытеснения в бессознательном у обоих полов сохраняется — пусть не (пассивная) фантазия о том, что отец любит, — но всё же мазохистская фантазия о том, что он бьёт. Есть и признаки того, что вытеснение достигло своей цели лишь очень неполно. Мальчик, который хотел уйти от гомосексуального выбора объекта и не сменил свой пол, всё же в своих сознательных фантазиях чувствует себя женщиной и наделяет бьющих женщин мужскими атрибутами и свойствами. Девочка, которая сама отказалась от своего пола и в целом проделала более основательную работу вытеснения, всё же не освобождается от отца, не решается бить сама, и, поскольку сама стала мальчиком, позволяет бить главным образом мальчиков.
Es wird der Übersichtlichkeit dienen, wenn ich hier die anderen Übereinstimmungen und Verschiedenheiten zwischen den Schlagephantasien der beiden Geschlechter anfüge. Beim Mädchen geht die unbewußte masochistische Phantasie von der normalen Ödipuseinstellung aus; beim Knaben von der verkehrten, die den Vater zum Liebesobjekt nimmt. Beim Mädchen hat die Phantasie eine Vorstufe (die erste Phase), in welcher das Schlagen in seiner indifferenten Bedeutung auftritt und eine eifersüchtig gehaßte Person betrifft; beides entfällt beim Knaben, doch könnte gerade diese Differenz durch glücklichere Beobachtung beseitigt werden. Beim Übergang zur ersetzenden bewußten Phantasie hält das Mädchen die Person des Vaters und somit das Geschlecht der schlagenden Person fest; es ändert aber die geschlagene Person und ihr Geschlecht, so daß am Ende ein Mann männliche Kinder schlägt; der Knabe ändert im Gegenteil Person und Geschlecht des Schlagenden, indem er Vater durch Mutter ersetzt, und behält seine Person bei, so daß am Ende der Schlagende und die geschlagene Person verschiedenen Geschlechts sind. Beim Mädchen wird die ursprünglich masochistische (passive) Situation durch die Verdrängung in eine sadistische umgewandelt, deren sexueller Charakter sehr verwischt ist, beim Knaben bleibt sie masochistisch und bewahrt infolge der Geschlechtsdifferenz zwischen schlagender und geschlagener Person mehr Ähnlichkeit mit der ursprünglichen, genital gemeinten Phantasie. Der Knabe entzieht sich durch die Verdrängung und Umarbeitung der unbewußten Phantasie seiner Homosexualität; das Merkwürdige an seiner späteren bewußten Phantasie ist, daß sie feminine Einstellung ohne homosexuelle Objektwahl zum Inhalt hat. Das Mädchen dagegen entläuft bei dem gleichen Vorgang dem Anspruch des Liebeslebens überhaupt, phantasiert sich zum Manne, ohne selbst männlich aktiv zu werden, und wohnt dem Akt, welcher einen sexuellen ersetzt, nur mehr als Zuschauer bei.
Wi r sind berechtigt anzunehmen, daß durch die Verdrängung der ursprünglichen unbewußten Phantasie nicht allzuviel geändert wird. Alles fürs Bewußtsein Verdrängte und Ersetzte bleibt im Unbewußten erhalten und wirkungsfahig. Anders ist es mit dem Effekt der Regression auf eine frühere Stufe der Sexualorganisation. Von dieser dürfen wir glauben, daß sie auch die Verhältnisse im Unbewußten ändert, so daß nach der Verdrängung im Unbewußten bei beiden Geschlechtern zwar nicht die (passive) Phantasie, vom Vater geliebt zu werden, aber doch die masochistische, von ihm geschlagen zu werden, bestehen bleibt. Es fehlt auch nicht an Anzeichen dafür, daß die Verdrängung ihre Absicht nur sehr unvollkommen erreicht hat. Der Knabe, der ja der homosexuellen Objektwahl entfliehen wollte und sein Geschlecht nicht gewandelt hat, fühlt sich doch in seinen bewußten Phantasien als Weib und stattet die schlagenden Frauen mit männlichen Attributen und Eigenschaften aus. Das Mädchen, das selbst sein Geschlecht aufgegeben und im ganzen gründlichere Verdrängungsarbeit geleistet hat, wird doch den Vater nicht los, getraut sich nicht selbst zu schlagen, und weil es selbst zum Buben geworden ist, läßt es hauptsächlich Buben geschlagen werden.
Я знаю, что описанные здесь различия в том, как проявляется фантазия о побоях у двух полов, объяснены недостаточно. Но я не стану пытаться распутать эти сложности, прослеживая их зависимость от других факторов: я и сам не считаю материал наблюдений исчерпывающим. Но в тех пределах, в каких он есть, я хочу использовать его, чтобы проверить две теории. Эти теории противоположны друг другу, обе рассматривают связь вытеснения с сексуальным характером [^1] и обе изображают эту связь как очень тесную — каждая в своём смысле. Заранее скажу: я всегда считал обе теории неверными и вводящими в заблуждение.
Первая из этих теорий анонимна. Много лет назад мне изложил её коллега, с которым я тогда дружил. Её широкая простота так подкупает, что остаётся только с удивлением спрашивать: почему с тех пор она встречается в литературе лишь в отдельных намёках? Она опирается на бисексуальное устройство человеческих индивидов (то есть на наличие в человеке черт обоих полов) и утверждает, что у каждого отдельного человека мотивом вытеснения служит борьба сексуальных характеров. Более развитый пол, преобладающий в человеке, вытесняет в бессознательное психическое представительство подчинённого пола. Значит, ядро бессознательного, вытесненное, у каждого человека — это присутствующее в нём противоположное ему по полу. Осязаемый смысл это может иметь только в том случае, если мы определяем пол человека по развитию его гениталий. Иначе более сильный пол человека становится неопределённым, и мы рискуем вывести то, что должно служить нам опорой при исследовании, из самого результата исследования. Короче говоря: у мужчины бессознательное вытесненное сводится к женским влечениям; у женщины — наоборот.
Вторая теория появилась позже. С первой она согласна в том, что снова выставляет борьбу двух полов как решающий фактор вытеснения. В остальном же она неизбежно вступает с первой в противоречие. Опирается она тоже не на биологию, а на социологию. Эта теория «мужского протеста», высказанная Альфредом Адлером, состоит в следующем: каждый индивид сопротивляется тому, чтобы оставаться на неполноценной «женской линии», и стремится к единственно удовлетворяющей «мужской линии». Из этого мужского протеста Адлер в самом общем виде объясняет и формирование характера, и формирование неврозов. К сожалению, у Адлера эти два процесса — а их, конечно, следует строго различать — разграничены так слабо, а сам факт вытеснения вообще так мало принимается в расчёт, что попытка применить учение о мужском протесте к вытеснению грозит непониманием. По-моему, такая попытка должна была бы дать следующее: мужской протест, желание уйти от женской линии, во всех случаях и есть мотив вытеснения. Тогда вытесняющее всегда было бы мужским влечением, а вытесненное — женским. Но и симптом тогда был бы результатом женского влечения. Ведь мы не можем отказаться от того, что симптом по своему характеру есть замена вытесненного, то есть того, что вопреки вытеснению всё-таки пробилось.
Ich weiß, daß die hier beschriebenen Unterschiede im Verhalten der Schlagephantasie bei beiden Geschlechtern nicht genügend aufgeklärt sind, unterlasse aber den Versuch, diese Komplikationen durch Verfolgung ihrer Abhängigkeit von anderen Momenten zu entwirren, weil ich selbst das Material der Beobachtung nicht für erschöpfend halte. Soweit es aber vorliegt, möchte ich es zur Prüfung zweier Theorien benützen, die, einander entgegengesetzt, beide die Beziehung der Verdrängung zum GeschlechtsCharakte r behandeln und dieselbe, jede in ihrem Sinne, als eine sehr innige darstellen. Ich schicke voraus, daß ich beide immer für unzutreffend und irreführend gehalten habe.
Die erste dieser Theorien ist anonym; sie wurde mir vor vielen Jahren von einem damals befreundeten Kollegen vorgetragen. Ihre großzügige Einfachheit wirkt so bestechend, daß man sich nur verwundert fragen muß, warum sie sich seither in der Literatur nur durch vereinzelte Andeutungen vertreten findet. Sie lehnt sich an die bisexuelle Konstitution der menschlichen Individuen und behauptet, bei jedem einzelnen sei der Kampf der Geschlechtscharaktere das Motiv der Verdrängung. Das stärker ausgebildete, in der Person vorherrschende Geschlecht habe die seelische Vertretung des unterlegenen Geschlechtes ins Unbewußte verdrängt. Der Kern des Unbewußten, das Verdrängte, sei also bei jedem Menschen das in ihm vorhandene Gegengeschlechtliche. Das kann einen greifbaren Sinn wohl nur dann geben, wenn wir das Geschlecht eines Menschen durch die Ausbildung seiner Genitalien bestimmt sein lassen, sonst wird ja das stärkere Geschlecht eines Menschen unsicher, und wir laufen Gefahr, das, was uns als Anhaltspunkt bei der Untersuchung dienen soll, selbst wieder aus deren Ergebnis abzuleiten. Kurz zusammengefaßt: Beim Manne ist das unbewußte Verdrängte auf weibliche Triebregungen zurückzuführen; umgekehrt so beim Weibe.
Die zweite Theorie ist neuerer Herkunft; sie stimmt mit der ersten darin überein, daß sie wiederum den Kampf der beiden Geschlechter als entscheidend für die Verdrängung hinstellt. Im übrigen muß sie mit der ersteren in Gegensatz geraten; sie beruft sich auch nicht auf biologische, sondern auf soziologische Stützen. Diese von Alf. Adle r ausgesprochene Theorie des "männlichen Protestes" hat zum Inhalt, daß jedes Individuum sich sträubt, auf der minderwertigen "weiblichen Linie" zu verbleiben und zur allein befriedigenden männlichen Linie hindrängt. Aus diesem männlichen Protest erklärt Adle r ganz allgemein die Charakter- wie die Neurosenbildung. Leider sind die beiden, doch gewiß auseinander zu haltenden Vorgänge bei Adle r so wenig scharf geschieden und wird die Tatsache der Verdrängung überhaupt so wenig gewürdigt, daß man sich der Gefahr eines Mißverständnisses aussetzt, wenn man die Lehre vom männlichen Protest auf die Verdrängung anzuwenden versucht. Ich meine, dieser Versuch müßte ergeben, daß der männliche Protest, das Abrückenwollen von der weiblichen Linie, in allen Fällen das Motiv der Verdrängung ist. Das Verdrängende wäre also stets eine männliche, das Verdrängte eine weibliche Triebregung. Aber auch das Symptom wäre Ergebnis einer weiblichen Regung, denn wir können den Charakter des Symptoms, daß es ein Ersatz des Verdrängten sei, der sich der Verdrängung zum Trotze durchgesetzt hat, nicht aufgeben.
Проверим теперь обе теории, у которых, так сказать, есть общее — они обе делают процесс вытеснения сексуальным, — на примере фантазии о побоях, которую мы здесь изучаем. Исходная фантазия: «Меня бьёт отец» — у мальчика соответствует женской установке (позиции, в которой он как бы занимает женскую роль). Значит, это проявление его противоположной полу склонности. Если эта фантазия подвергается вытеснению, то, кажется, должна подтвердиться первая теория. Ведь она установила правило: противоположное полу совпадает с вытесненным. Правда, это плохо совпадает с нашими ожиданиями: то, что обнаруживается после вытеснения, — сознательная фантазия — опять показывает женскую установку, только на этот раз по отношению к матери. Но не будем углубляться в сомнения, когда решение так близко. Исходная фантазия девочек: «Меня бьёт отец» (то есть: «он меня любит») — как женская установка, конечно, соответствует преобладающему у них явному полу. Значит, по теории, она должна была бы избежать вытеснения и не нуждалась бы в том, чтобы стать бессознательной. На деле она всё же становится бессознательной и заменяется сознательной фантазией, которая отрицает явный половой характер. Значит, эта теория непригодна для понимания фантазий о побоях, и эти фантазии её опровергают. Можно возразить: это просто женственные мальчики и мужественные девочки, у которых встречаются такие фантазии о побоях и которые переживают такую судьбу. Или: за это отвечает черта женственности у мальчика и мужественности у девочки — у мальчика она отвечает за возникновение пассивной фантазии, у девочки — за её вытеснение. Мы, вероятно, согласились бы с таким взглядом. Но от этого заявленная связь между явным половым характером и выбором того, что определяется для вытеснения, не становится менее несостоятельной. По сути мы видим только одно: у мужских и женских индивидов встречаются как мужские, так и женские влечения, и точно так же и те и другие могут становиться бессознательными через вытеснение.
Гораздо лучше, кажется, выдерживает проверку на фантазиях о побоях теория мужского протеста. И у мальчика, и у девочки фантазия о побоях соответствует женской установке, то есть задержке на женской линии. И оба пола спешат избавиться от этой установки через вытеснение фантазии. Правда, мужской протест, кажется, полностью достигает успеха только у девочки. Здесь складывается прямо-таки идеальный пример действия мужского протеста. У мальчика успех не вполне удовлетворителен: женская линия не оставляется, мальчик в своей сознательной мазохистской фантазии уж точно не «сверху». Значит, это соответствует ожиданию, выведенному из теории, когда мы видим в этой фантазии симптом, возникший из-за неудачи мужского протеста. Нас, правда, смущает, что фантазия девочки, возникшая из вытеснения, тоже имеет ценность и значение симптома. Здесь, где мужской протест полностью осуществил своё намерение, условие для образования симптома должно было бы отпасть.
Erproben wir nün die beiden Theorien, denen sozusagen die Sexualisierung des Verdrängungsvorganges gemeinsam ist, an dem Beispiel der hier studierten Schlagephantasie. Die ursprüngliche Phantasie: Ich werde vom Vater geschlagen, entspricht beim Knaben einer femininen Einstellung, ist also eine Äui3erung seiner gegengeschlechtlichen Anlage. Wenn sie der Verdrängung unterliegt, so scheint die erstere Theorie Recht behalten zu sollen, die ja die Regel aufgestellt hat, das Gegengeschlechtliche deckt sich mit dem Verdrängten. Es entspricht freilich unseren Erwartungen wenig, wenn das, was sich nach erfolgter Verdrängung herausstellt, die bewußte Phantasie, doch wiederum die feminine Einstellung, nur diesmal zur Mutter, aufweist. Aber wir wollen nicht auf Zweifel eingehen, wo die Entscheidung so nahe bevorsteht. Die ursprüngliche Phantasie der Mädchen: Ich werde vom Vater geschlagen (das heißt: geliebt), entspricht doch gewiß als feminine Einstellung dem bei ihnen vorherrschenden, manifesten Geschlecht, sie sollte also der Theorie zufolge der Verdrängung entgehen, brauchte nicht unbewußt zu werden. In Wirklichkeit wird sie es doch und erfährt eine Ersetzung durch eine bewußte Phantasie, welche den manifesten Geschlechtscharakter verleugnet. Diese Theorie ist also für das Verständnis der Schlagephantasien unbrauchbar und durch sie widerlegt. Man könnte einwenden, es seien eben weibische Knaben und männische Mädchen, bei denen diese Schlagephantasien vorkommen und die diese Schicksale erfahren, oder es sei ein Zug von Weiblichkeit beim Knaben und von Männlichkeit beim Mädchen dafür verantwortlich zu machen, beim Knaben für die Entstehung der passiven Phantasie, beim Mädchen für deren Verdrängung. Wi r würden dieser Auffassung wahrscheinlich zustimmen, aber die behauptete Beziehung zwischen manifestem Geschlechtscharakter und Auswahl des zur Verdrängung Bestimmten wären darum nicht minder unhaltbar. Wi r sehen im Grunde nur, daß bei männlichen und weiblichen Individuen sowohl männliche wie weibliche Triebregungen vorkommen und ebenso durch Verdrängung unbewußt werden können.
Sehr viel besser scheint sich die Theorie des männlichen Protestes gegen die Probe an den Schlagephantasien zu behaupten. Beim Knaben wie beim Mädchen entspricht die Schlagephantasie einer femininen Einstellung, also einem Verweilen auf der weiblichen Linie, und beide Geschlechter beeilen sich, durch Verdrängung der Phantasie von dieser Einstellung loszukommen. Allerdings scheint der männliche Protest nur beim Mädchen vollen Erfolg zu erzielen, hier stellt sich ein geradezu ideales Beispiel für das Wirken des männlichen Protestes her. Beim Knaben ist der Erfolg nicht voll befriedigend, die weibliche Linie wird nicht aufgegeben, der Knabe ist in seiner bewußten masochistischen Phantasie gewiß nicht "oben". Es entspricht also der aus der Theorie abgeleiteten Erwartung, wenn wir in dieser Phantasie ein Symptom erkennen, das durch Mißglücken des männlichen Protestes entstanden ist. Es stört uns freilich, daß die aus der Verdrängung hervorgegangene Phantasie des
Mädchens ebenfalls Wert und Bedeutung eines Symptoms hat. Hier, wo der männliche Protest seine Absicht voll durchgesetzt hat, müßte doch die Bedingung für die Symptombildung entfallen sein.
Прежде чем мы увидим в этой трудности повод предположить, что весь подход через «мужской протест» не подходит для проблем неврозов и перверсий (сексуальных отклонений) и бесполезен при их объяснении, переведём взгляд с пассивных фантазий о побоях на другие проявления влечений детской сексуальной жизни, которые тоже подвергаются вытеснению. Ведь никто не станет сомневаться, что существуют также желания и фантазии, которые с самого начала идут по мужской линии и выражают мужские побуждения влечений. Например, садистические импульсы или желания мальчика по отношению к матери, возникающие из нормального эдипова комплекса (влечение к родителю другого пола). Не менее несомненно и то, что они тоже попадают под вытеснение. Если «мужской протест» хорошо объяснил вытеснение пассивных, позже мазохистских фантазий, то именно этим он становится совершенно непригоден для противоположного случая — активных фантазий. То есть учение о «мужском протесте» вообще несовместимо с фактом вытеснения. Только тот, кто готов отбросить все психологические приобретения, сделанные со времён первого катартического лечения Брейера (разговорной терапии через отреагирование) и благодаря ему, может ожидать, что принцип «мужского протеста» будет иметь значение для объяснения неврозов и перверсий.
Психоаналитическая теория, опирающаяся на наблюдение, настаивает на том, что мотивы вытеснения нельзя сексуализировать. Ядро психического бессознательного образует архаическое наследство человека, и процессу вытеснения подвергается всё, что из него при переходе к более поздним
фазам развития должно быть оставлено как непригодное, несовместимое с новым и вредное для него. Этот отбор у одной группы влечений* удаётся лучше, чем у другой. Последние — сексуальные влечения — в силу особых условий, которые уже часто описывались, способны сорвать намерение вытеснения и вынудить себе замещение через мешающие образования-заменители. Поэтому инфантильная сексуальность, подвергающаяся вытеснению, — главная движущая сила образования симптомов, а существенная часть её содержания — эдипов комплекс — ядерный комплекс невроза. Надеюсь, этим сообщением я пробудил ожидание, что и сексуальные отклонения как детского, так и зрелого возраста ответвляются от того же комплекса.
Ehe wir noch aus dieser Schwierigkeit die Vermutung schöpfen, daß die ganze Betrachtungsweise des männlichen Protestes den Problemen der Neurosen und Perversionen unangemessen und in ihrer Anwendung auf sie unfruchtbar sei, werden wir unseren Blick von den passiven Schlagephantasien weg zu anderen Triebäußerungen des kindlichen Sexuallebens richten, die gleichfalls der Verdrängung unterliegen. Es kann doch niemand daran zweifeln, daß es auch Wünsche und Phantasien gibt, die von vornherein die männliche Linie einhalten und Ausdruck männlicher Triebregungen sind, z. B. sadistische Impulse oder die aus dem normalen Ödipuskomplex hervorgehenden Gelüste des Knaben gegen seine Mutter. Es ist ebensowenig zweifelhaft, daß auch diese von der Verdrängung befallen werden; wenn der männliche Protest die Verdrängung der passiven, später masochistischen Phantasien gut erklärt haben sollte, so wird er eben dadurch für den entgegengesetzten Fall der aktiven Phantasien völlig unbrauchbar. Das heißt: die Lehre vom männlichen Protest ist mit der Tatsache der Verdrängung überhaupt unvereinbar. Nur wer bereit ist, alle psychologischen Erwerbungen von sich zu werfen, die seit der ersten kathar tischen Kur Breuer s und durch sie gemacht worden sind, kann erwarten, daß dem Prinzip des männlichen Protestes in der Aufklärung der Neurosen und Perversionen eine Bedeutung zukommen wird.
Die auf Beobachtung gestützte psychoanalytische Theorie hält fest daran, daß die Motive der Verdrängung nicht sexualisiert werden dürfen. Den Kern des seelisch Unbewußten bildet die archaische Erbschaft des Menschen, und dem Verdrängungsprozeß verfallt, was immer davon beim Fortschritt zu späteren
Entwicklungsphasen als unbrauchbar, als mit dem Neuen unvereinbar und ihm schädlich zurückgelassen werden soll. Diese Auswahl gelingt bei einer Gruppe von Trieben* besser als bei der anderen. Letztere, die Sexualtriebe, vermögen es, kraft besonderer Verhältnisse, die schon oftmals aufgezeigt worden sind, die Absicht der Verdrängung zu vereiteln und sich die Vertretung durch störende Ersatzbildungen zu erzwingen. Daher ist die der Verdrängung unterliegende infantile Sexualität die Haupttriebkraft der Symptombildung, und das wesentliche Stück ihres Inhalts, der Ödipuskomplex, der Kernkomplex der Neurose. Ich hoffe, in dieser Mitteilung die Erwartung rege gemacht zu haben, daß auch die sexuellen Abirrungen des kindlichen wie des reifen Alters von dem nämlichen Komplex abzweigen.
Примечания
1 Weiteres darüber in "Das ökonomische Problem des Masochismus" 1924. [Band XIII d. Ges. Werke.]
Примечания
1 Подробнее об этом в работе «Экономическая проблема мазохизма», 1924. [Том XIII собрания сочинений.] ↩
2 Здесь текст обрывается в оригинале. ↩
Перевод выполнен с помощью ИИ и вычитан редактором. Если место кажется странным — откройте оригинал рядом.